видишь, сработала…– задумался он над чем-то своим: – Я ему о промышленности распинаюсь, самым эффективным методам руководства учу, надеюсь,– замена нашлась. Тихо мирно, думаю, бразды в руки друга передам… Эх! А теперь шлёпнуть тебя дурака придется! – с неприкрытым сожалением сказал он и, цыкнул зубом, скривившись:– Ни как нельзя не шлёпнуть… Можно было бы повесить, да какая-то скотина верёвку с виселицы спёрла, кто-то слух распустил, что её какой-то дурак салом натирал.
Он поднялся и забегал, бормоча озабочено себе под нос, потом остановился, глянув на меня:
– Спасти тебя? Не..? Ни как не резон, уж давно порода казни не видала, скука…– погладил он задумчиво себе подбородок:– Только дурак может подумать, что я всё могу.
И вновь входя в роль великого деятеля, принял свою гротескно-величественную позу, он со значением повёл чванливо подбородком:
– Настоящий руководитель, лидер нации, – при этих словах он многозначительно потыкал указательным пальцем вверх: – Это математическое уравнение, содержащее множество перемененных, и только подставив все текущие значения их, получает он верное решение. И горе ему, если не учтёт он хотя бы одной из переменных, или ошибётся в её значении, или…– в последних его словах уже прозвучало что-то искреннее, сказаны они были уже совсем другим тоном, да и величественность в его позе как-то исчезла. Он тяжело вздохнул, присаживаясь на ящики: – И сколько этих «или» могут сгубить ненароком буйную головушку…
– А со мной-то, что будет?– устало спросил я, мне его разглагольствования изрядно надоели, всё тело нестерпимо болело, и не видал я впереди ни какого проблеска надежды…
– Расстреляют, разумеется…– поджал он губы – Учтут мои заслуги, мудрость моих решений, и расстреляют. – с полной уверенностью в голосе закончил он.
Вспомнился мне Анатолий Иванович, Ох, и долго придется ему ждать меня, Предстоящий расстрел совершенно не испугал меня – всё вокруг было так противно и безнадёжно не нужно…
– Да ведь это же черти! Черти! – с сожалением Породистый смотрел на меня:– Не ужели не понятно это. Ведь это порода. Породища! – по слогам протянул он: – А ты их хотел нажохать! Тут все ушлые и дошлые. – довольный, заулыбался он, устремив свой мечтательный взгляд во тьму, скрывающую стены этой жуткой пещеры: – Всякий бы хотел до власти дорваться, и всякий знает, что делать, ухватив за бразды!– захохотал он злорадно: – Но, шалишь, брат! – погрозил он во тьму кому-то пальцем: – У меня не побалуешь, я рога быстро обломаю! Каждому пузо своё дороже всего, и каждый норовит, кроме своей доли пирога, ещё и чужой краюху изрядную туда упрятать. – с глубокомысленным видом поднял он назидательно указательный палец. Потом озабоченно осмотрел его, зачем-то понюхал и засунул в ухо, с азартом ковыряя там:
– Вот так и живём, – каждый за чужой долей следит, да свою караулит. – тяжко вздохнул он: – Все друг дружке враги – это каждый понимает. Каждый норовит обмануть – превратить простака в средство достижения собственных интересов, но каждый и понимает это! – повернувшись ко мне, он насмешливо посмотрел на меня: – А ты хотел, что бы они пулемёты взяли да тебя к власти привели? Дудки! – скрутил он мне под нос огромный грязный кукиш: – Да здесь ни кто против меня не прыгнет, что бы ни делал я, каждый будет только подыгрывать мне, из зависти и в надежде, что сделаю я его сообщником… Вот и искушают друг дружку провокациями… Изводят друг друга…– почесал он озабочено свой лохматый затылок.
– Ведь только я, именно я, объединяю их, только благодаря мне они в куче этой сидят, ненавидят друг друга лютой ненавистью, а сидят! – засмеялся он злобно: – И покрывать меня будут до смерти, как доказательство греха своего смертного, как оправдание его. А тебя расстреляют!
Меня потрясла страшная его философия, под её воздействием, от ужаса и безысходности их жизни, какое-то странное пробуждение началось у меня. Понимание ужаса последствий от нарушения элементарных моральных принципов зародилось у меня. Собственно ради чего живут они? Что для них важнее всего – интересы собственного пуза! Они сотворили себе кумира, и теперь кумир этот поработил и подмял их!
А Породистый, закончив свою философию, ковырял ногтем мизинца у себя в зубах, потом осмотрел его внимательно и, цыкнув зубом, добавил равнодушно: