– Здесь, на сене спать ложись. – с сожалением, содержащим не малую толику презрения, окинула она взглядом мой когда-то модерный, а сейчас весь в коросте грязи комбинезон: – Уж больно грязен ты, батюшка, не обессудь…
Но мне это было настолько безразлично, где спать – теряя сознание, рухнул я на посланное Амвросиевной по шуршащему душистому сену покрывало.
Глава 13
И приснился мне сон… Странный какой-то, да чего тут ожидать можно было? – думал я, проснувшись в ужасе – Тут ведь кошмар – это норма жизни.
А снилось мне, – будто сидим мы, сотрудники Агентства с семьями, в конференц-зале. В связи с каким-то праздником намечена у нас почему-то атеистическая лекция, вот и собрались сотрудники, и полковник на ряд впереди меня с супругой сидит. А лектор, приглашённый по случаю, со своими добровольными помощниками наглядную атеистическую агитацию развешивает на сцене. Народ тихо мнением между собой обменивается, пользуясь паузой. Царит в зале, что называется – лёгкое оживление в ожидании лекции, но главным поводом, конечно же, является предвкушение праздничного банкета по завершению лекции.
И вдруг, я вижу, подходят к полковнику лектор со стайкой своих встревоженных помощников, лица у всех удивлённые, если не сказать испуганные, и говорят что-то полковнику. Наклоняюсь я вперёд и слышу:
– Как это – изображение исчезло? – багровеет от возмущения затылок у полковника: – Что вы мелете? Вытер кто, или вырвал… Подменил, возможно?
– Да вот сами взгляните, – виновато склоняется к нему лектор и показывает место на каком-то плакате.
И становится мне ясно, из дальнейшего их разговора, что было у них, на наглядной агитации, изображение воинственного бога скандинавов Одина, и вот оно-то и пропало. Преобразив странным образом весь рисунок: – непонятно заострились, удлинившись, углы орнамента, острыми коготками оскалились невинные завитушки, преображая весь рисунок… И вот уже ожигает морозом, при взгляде на плакат, чей-то чуждый и жуткий оскал в противоестественной манере отпечатавшийся на плакате. И уже глаз человека не в состоянии объединить непостижимые подробности, ни когда невиданного образа, в целостность его.
– Товарищ полковник! – вдруг, перегибаясь через ряд, обращаюсь я к начальству: – Да это же пустяк…
Я был чрезвычайно доволен, что могу помочь, вдруг мне показалось это таким простым и естественным. Я дрожал от нетерпения: – Да я сейчас всё устрою…
Полковник, успокаиваясь, удовлетворённо кивнул, откидываясь на спинку кресла. Я почти бегом выскочил на сцену, и началось…
Только выскочив наверх, повернувшись к залу и наткнувшись на множество настороженных взглядов, я вдруг понял, что совершенно не представляю, что делать дальше, да и вообще, что толкнуло меня, не представляя абсолютно ни чего, ни о том, что же произошло, ни о том, чем же в этой ситуации можно помочь, а главное, не представляю, что толкнуло меня навязаться со своей помощью. Как марионетка, в чьих-то умелых и злорадных руках, послушно выполнял я идущие неведомо откуда команды.
С жутью и удивлением следил я за своими поступками, смотрел, как дёргаются при ходьбе мои ноги, как в такт им, следуют руки – своё и такое бесконечно чужое… Но движение гипнотизирует, и вот мне уже казалось… Я уже был уверен, – это я своим усилием, своей волей, сокращаю и расслабляю мышцы, двигая руками, ногами…Ощущение раздвоения потрясло меня своей реальностью, – я с удивлением, как кинофильм, наблюдал за действием своего тела, совершенно не понимая смысла их. А тело же моё с упоением действовало совершенно самостоятельно, испытывая восторг и радость от каждого движения...
И стоял я уже на сцене, глупо улыбаясь, лицом к вдруг притихшим, почувствовавшим по моей улыбке, что-то неладное коллегам. Стоял, расставив ноги на ширину плеч, как того требуют на занятиях по физподготовке, стоял, не зная, что делать дальше…
И вдруг, необычайное волнение волной холода окатило меня, перехватив на миг дыхание, руки мои взлетели вверх и, ритмично покачиваясь с ноги на ногу, плавно и медленно начал я этот страшный и холодящий непостижимой жутью танец, но всё быстрее раскачиваюсь, подчиняясь какому-то внутреннему ритму. Судорожные волны прокатываются по моим мышцам, заставляя извиваться в самых неестественных телодвижениях. Сначала плавные и несильные, они во всё ускоряющемся темпе корчат меня… И вот уже слышу я, как топоту моих ног на сцене, вторит иной, глухой неестественно-мощный звук невидимых литавр, он, казалось бы, воспринимается не ушами – всем телом, каждоё его клеткой, вибрирующей в такт каждому низкому гулу литавр…