Я сразу же стал срывать с себя заскорузлый скользкий от грязи комбинезон, усевшись прямо на пол, сорвал, потерявшие свой щегольской вид сапожки-луноходы. А когда, встав, увидал себя в огромном во всю стену зеркале, только головой покачал, не в силах что-нибудь произнести – в тёмно-фиолетовых разводах грязи выпирали сквозь изтоньшавшую кожу рёбра, да и прочие кости не пытались скрыться и навязчиво лезли наружу, пугающе натягивая кожу. Похудел я почету-то неимоверно, но чувства голода не испытывал, как и какого-нибудь упадка сил в связи с этим.
Дистрофик, самый настоящий – лениво думал я, лёжа в ванной под мелодичные звуки, издаваемые стенками ванной под напором водяной струи из крана. Тонкие стенки ванной, омытые водой, утрачивали матовую тусклость, струясь сочным многоцветием драгоценных прожилок. Изгибы ванной прекрасно соответствовали телу, и было приятно лежать, ощущая, как тёплая вода уносит в невесомость.
Я протянул руку к мягко светящемся в зеркальном полумраке ниши разноцветным граненым флаконам со всевозможными шампунями. И плеснул из нескольких, особенно не вглядываясь, и тёплая белая пена сразу покрыла поверхность воды. Тонкие непривычные запахи опьянили меня, погружая в зыбкий мир дремоты. Я лежал, и не было у меня сил пошевелиться, вероятно, я даже заснул, на мгновенье. Когда же проснулся, то почувствовал необычайную бодрость. Что позволило мне быстренько привести себя в порядок, побрившись и одевшись в прекрасный костюм из расположенной рядом гардеробной, к своему комбинезону я и прикоснуться, не рискнул.
Став перед зеркалом, я с некоторым удивлением вгляделся в представительного джентльмена, с усталым, немного растерянным взглядом. Костюм, взятый мною на скорую руку в гардеробной, первый из множества, оказался удивительно в пору и отвечал самым привередливым моим запросам, чем не мог похвастать ни один из моих домашних костюмов.
Оглядев комнату с чувством непонятного сожаления, вышел я в коридор, но попал, к собственному удивлению, уже не к статуэтке легионера на стыке коридоров, а на лестницу, плавно спускающуюся в уютный зал, усланный шкурами различных животных. Высокий в готическом стиле камин, мягкие кресла перед ним, полированная медь каминной решётки, головы хищных зверей в последнем злобном оскале застывшие на стенах вперемешку с гравюрами на охотничью тематику.
Спустившись в зал, я, утопая в пушистых мехах, обошёл его, разглядывая гравюры и различное охотничье снаряжение, развешенное на стенах. Смакуя ощущение владельца всего этого великолепия, уселся я в глубокое вольтеровское кресло у столика с курительными принадлежностями и закурил сигару, удивив самого себя, ни когда не имел я привычки к курению.
Сидел я, расслабившись после ванной, рассматривая лестницу, по которой спустился в зал, галерею на уровне второго этажа, нависшую над лестницей и коридором, уводящем в таинственный сумрак неизвестности, ожидание встречи с которым радостным ознобом ожигало меня.
И вдруг, в сумраке коридора, в неуловимом движении, насторожившем меня, начали проявляться чьи-то смутные черты, как будто чей-то образ складывался, обрастая подробностями, формируясь и тут же распадаясь, как узоры в калейдоскопе… Я напрягся, со страхом вглядываясь и пытаясь распознать. Скорее в моей памяти, чем в действительности, эти, первоначально разрозненные детали, объединялись в неясные, но приятные успокаивающие образы, сразу же рассыпающиеся неузнанными. Вдруг, сложившись, сначала, неожиданно, во что-то мгновенно растаявшее, непонятое и не узнанное, но почти ударившее невероятным совершенством своим, что передёрнуло меня ожигающей тоскливой болью непоправимой утраты. Эти непонятные колебания эфира плавно сложились в туманныё образ Амвросиевны.
Образ её, всё увеличиваясь, выплыл в зал, застыв передо мною. Приложив палец к губам, в немом призыве к молчанию, оглянувшись настороженно, начала:
– Слушая, Иван, и запоминай,– глухим таинственным шёпотом говорила она, вновь называя меня Иваном: – Это испытание тебе ниспосылается, и от тебя зависит – жить тебе или умереть…
Напряжённо вцепившись в подлокотники кресла, внимал я её словам, забыв обо всём, как китайский болванчик, кивая каждому её слову.