Я подошёл к роялю и опёрся об него, не спуская глаз с девушки. Она оторвала печальный взгляд от клавиш и взглянула на меня, улыбнувшись, и сразу же прекратила играть.
– Извините меня, пожалуйста, – смутился я – Если невольно помешал вам… Эта музыка…
Она улыбнулась, удивив непонятной растерянностью своей улыбки, глядя на меня неправдоподобно огромными серыми глазами:
– Вам нравится? – с какой-то растерянностью спросила.
– Да, да! – поспешно закивал я головой.
– Право же, я не знаю…– начала тихо с сомнением: – Это чистая импровизация… Под настроение… – говорила она нерешительно, легонько касаясь пальцами клавиш, потом осторожно закрыла крышку, мельком с непонятной настороженностью взглянув на меня.
– Я помешал вам?
– Что вы? – искренне удивилась она, вновь поражая меня растерянным взглядом: – Просто это уже не зависит ни от кого – вы пришли, и что-то изменилось… А помешать?.. – с сомнением протянула она и улыбнулась, поразив беззащитностью улыбки: – Я не умею объяснять, в прочем это и не нужно – было одно настроение, а ваш приход, ваш образ изменил его. Вот и всё…
Неустроенность была в каждом ею плавном движении, жесте, – они как бы обрывались незавершёнными… Не представляю, как можно передать впечатление производимое ею, странной её растерянностью, казалось, она совершенно случайно попала сюда, в этот дворец, эту комнату, и сама теперь чувствует нелепое неудобство этой случайности. Я не понимал её, и поэтому мне казалось, что помешал я ей, нарушив покой… Окончательно смутившись, залепетал я, оправдываясь:
– Извините меня… Если бы я знал…
Обернувшись, взглянула она на меня отсутствующим невидящим взглядом:
– Зачем вы оправдываетесь, – ни в чём вы не виновны, и спасибо вам, что вошли вы, нарушив тягостную эту тоску…– зябко повела она плечами, отошла, став у окна. Фигура её по-детски угловатая, растерянность её и беззащитность вызывали во мне чувство щемящей жалости, казалось маленькая птица, нахохлившись, сидит на голой ветви под холодными порывами свирепого ветра и дождя, и в то же время непостижимая сила таилась на дне её глаз.
– Понимаете, такое ощущение, как будто что-то окончилось… Ушло…– тихо заговорила она, глядя в окно: – Окончилось не начавшись, ушло… – И всё таже, тревожащая меня печаль и растерянность в её взгляде, голосе: – Не приходя..? – закончила она: –Тоскливо… И грустно…
Я подошёл и стал рядом с нею, не спуская с неё взгляда. Тихие её слова, как капли расплавленного металла проникали в меня, ожигая непонятной тревогой, тоской. Хотелось помочь ей, защитить её, я забыл о том, что впервые вижу её, не знаю, кто она… Для меня существовал только этот единый миг, без прошлого и без будущего… Судорожно сглотнул я ставший в горле ком:
– Чем могу я помочь вам? – спросил охрипшим голосом, она, казалось, не услыхала моих слов:
– Что-то происходит, а мы даже не в состоянии понять это…Что-то удивительно прекрасное и значительное происходит в непрерывной череде событий вокруг нас… Невидимое нами, касается оно нас легчайшим дуновением, порождая грусть о несбывшемся… – повернувшись ко мне, выплеснула растерянность своего взгляда:– Что происходит с нами? Почему каждое мгновение наполняет сердце грустью и нежность? Грустью и нежностью…– повторила она почти шепотом, эхом отзывались во мне её слова. Голос её чистый и нежный, звоном драгоценного хрусталя зачаровывал меня, приковывая всё моё внимание.
– Моя дорогая Люба,– раздался спокойный немного грустный голос позади: – Вы опять погружаетесь в бездны поэтического восприятия… Не мучьте себя.
Я резко обернулся, в глубоком кресле у небольшого инкрустированного слоновой костью столика сидел худощавый мужчина лет пятидесяти, держа в руках изящную кофейную чашечку на блюдце, он помешивал её содержимое ложечкой. Приветливо улыбнувшись, он слегка кивнул мне:
– Да и молодого человека. Он вряд ли в состоянии вынести эмоциональный груз ваших откровений.
Девушка, грустно улыбнувшись, как бы извиняясь, легонько коснулась пальцами моего плеча.