Сцепив в напряжении зубы, Саша стал перед мерцающим зёрнышком, оставшись в одних плавках, сосредоточившись на картинке, внимательно рассматривая свои тени-стебельки.
С чего начинать отрыв, в качестве своеобразного скальпеля выступала лента Мёбиуса, сваренная по заказу из алюминиевой фольги. О её наклонный стебель-тень и следовало обрезать связи собственного тела, как бы скоблить по реальности.
Саша поморщился, начав подводить связи под скальпель ленты Мёбиуса, обрезая их. Боли не было, но и назвать это удовольствием было трудно, похоже на онемение при обезболивании зуба.
Сначала Саша делал плавные движения, вжимая сверкающую тень ленты Мёбиуса в плоскость реального и срезая связи. Он старался скоблить по реальности, не оставляя ни какого остатка на ней, трудно было предположить, что бы произошло, в случае, если бы на реальности остался какой-нибудь след.
Сначала этот процесс не требовал особого труда и не требовал и особого напряжения, но с усложнением обрезаемых связей, требовалось всё больше гибкости и резкости движений...
Гена, застыв в напряжении, следил за тем, как, болезненно морщился Саша, делая освободительные движения, каждое его плавное, наполненное скрытым усилием движение при взгляде со стороны поражало неестественностью. Непостижимый колдовской танец танцевал почти обнажённый парень на глухой лесной поляне.
Не отрываясь, смотрел Геннадий на Сашу... Вдруг потемнело Сашино лицо, всё мрачнее и глубже становились, с каждым мгновением с каждым Сашиным движением, тени у него на лице, выделяя сверкающую пронзительность взгляд...
И тело его, уже утрачивая золотистый цвет здорового загара, чернело, подчёркивая рельеф мускулатуры... Всё резче судорожные движения, всё противоестественнее изгиб тела... Всё гуще излучаемый мрак... Всё труднее рассмотреть в окутывающем мраке самого Сашу...
И вот, только чёрный сгусток чуть проглядывает в густом облаке чёрноты. Но в единый миг исчезло мрачное облако, исчез его источник, нырнув в неведомое.
Всматривается Гена сосредоточенно в светящийся успокоительным светом золотой ореол, окутывающий чёрную точку древнего зёрнышка. Всё пока в норме – нормально прошёл отрыв Саши от реальности, курьерским поездом всколыхнуло это всё вокруг, и уносились теперь во мрак сложнейшие комплексы его "теней", и не видны они уже Гене. И давно б уже потерял Гена его из виду, если бы не зёрнышко – идеально чистый луч, пронизывающий тьму поверхности реальности.
Глава 24
Как всегда, в первый момент, после отрыва, испытываешь растерянность, завораживает своим своеобразием поверхность реальности, медленно уплывающая вверх, или назад? Можно ли говорить здесь о каком-то направлении? А потом совершенно иные чувства охватывают всего... Тела уже нет, оно утрачивает свой рельеф и объём, обусловленные жёсткой поверхностью реальности, но ощущение его остаётся, только наполняется это уже совершенно иным содержанием. Риск был, конечно, огромный, поэтому и настаивал Саша на страховке
Пытаясь объяснить четырёхмерный мир, популяризаторы изобрели мир плоскатиков.
Мир, в котором плоские жители живут в своих, совершенно плоских домиках, гуляют по плоским дорожкам и воспитывают своих плоских малышей. Для их, двухмерного мира, третье измерение выполняет туже функцию, что в нашем трёхмерном мире выполняет время. Плоскость, как бы перемещается в третьем измерении, а скорость её перемещения определяет скорость течения времени в плоском мире плоскатиков.
И наш трёхмерный мир перемещается во времени – четвёртом измерении, меняясь, каждый миг. Если смотреть на мир плоскатиков в процессе его перемещения, то увидим объёмные траектории остававшиеся от каждой плоской частицы, отпечатавшейся на плоскости реальности в их мире. Наш трёхмерный мир так же имеет, но только уже четырёхмерные траектории за каждой частицей, существующей в реальности, и уходят эти траектории и в прошлое и в будущее, физики называют их мировыми линиями.
Мысли об этом проносились у Саши, пока он скользил медленно и плавно среди волокон-траекторий, рассматривая узлы их взаимодействия, гроздья странных полипов на них. Казалось бы, раз это прошлое, то должно всё оставаться в неизменности, раз и навсегда застыв в неподвижности, но волокна непрерывно колебались, по ним откуда-то из неведомой глубины приходили волны, заставляя их соприкасаться и переплетаться друг с другом.