Глава 5
Клим Фомич -- случай на заброшенной лесопилке.
В самом конце апреля, когда на лес опускается прозрачный нежно-зелёный туман молодой клейкой листвы, когда начинает появляться животворная сила весны, вновь удивляя новизной привычного. Я, наконец, решился сходить к развалинам лагеря, где лет сорок с лишком тому заготавливали лес. От него-то и не осталось уже почти ни чего, так - несколько ям от бараков и груда камней, остатки фундаментов лесопилки да мехмастерской.
Но не лагерь меня интересовал, давно уже не давали мне покоя разные разности, слышимые оттуда, - то гул по вечерам и ночами слышится, то свист, да бряцание, как будто бросали огромную цепь наземь, да и видимые зачастую, - зарево вдруг встанет, будто солнце вздумало всходить посередь ночи, посветит минут десять и погаснет. А то по вечерам иной раз смотришь, а там совсем, как кто пузыри мыльные пускает. Летят шары, радугой играют, да иной раз так споро, моргнуть не поспеешь, а он от края до края небо кроет, только след легко светится. Да почитай каждый вечер чего происходит, если не увидишь, так услышишь.
Долго не решался я сходить в лагерь, уж не знаю, какие отговорки находил, но к концу апреля, когда от странностей уже совсем покоя не стало, понял, дальше так жить не смогу - или хозяин я у себя на участке, или уж в погреб забиться и не вылазить оттуда.
Я прошёл уже большую часть пути и вышел к насыпи, когда-то проходившей здесь узкоколейки. Теперь густо поросшая лесом, угадывалась она уже только по тянущейся среди леса неровной цепочке рассыпавшихся чёрных штабелей, сложенных когда-то из уже трухлявых шпал.
Было около полудня, и я решил перекусить. Усевшись на недавно вывороченную бурей старую берёзу, я раскладывал свой обед на простланной холстине. Сначала я не понял, что произошло, что насторожило меня, когда вдруг руки перестали выполнять привычную работу, застыв в воздухе, и я понял, что прислушиваюсь в чему-то... И тут до меня донёсся уже отчётливый гудок паровоза узкоколейки, который я не забуду и не спутаю ни с каким звуком в мире. Гудок, который звучал здесь в последний раз почти пятьдесят лет тому назад, а сейчас на месте рельс уже успели вырасти большие деревья.
Я не заметил, как поднялся, и, весь объятый ужасом, как лунатик, шёл, вглядываясь в даль, вдоль насыпи, проламываясь сквозь густой кустарник. Уже слышно было пофыркивание паровоза, мерный перестук колёс на стыках, поскрипывание вагонов... Мне даже казалось, что до меня доносится чья-то неразборчивая речь.
Закрыть глаза, легко было представить, как медленно проезжает мимо, натружено пофыркивая паром, чумазый паровозик, поскрипывают разболтанные платформы, позвякивая цепями сцепки...Но ни чего я так и не увидел... Всё так же величественно и спокойно шумел лес, покачивали в такт лёгкому ветру вершинами деревья.
Я, грешным делом, решил что рехнулся, щипал себя, хлопал по щекам, дёргал за бороду... Это было прямо умоисступление, а в конце концов я вновь услыхал, теперь уже далёкий паровозный гудок, поезд приближался к лагерю.
После этого я сразу хотел, было вернуться на кордон, но испугался, поняв - если сбегу, не дойду до лагеря, мне конец - сойду с ума. Мне надо было поверить, что то что произошло не плод моего вдруг заболевшего разума, мне надо было поверить в себя, сделать хотя бы попытку разобраться в происходящем... И я пошёл в лагерь.
Трудно, да и не нужно описывать те чувства, которые охватывают меня на территории лагеря, теперь густо поросшей лесом, спрятанной в глубокой долине между двумя грядами пологих холмов.
Устроившись на склоне среди густых зарослей подлеска, я долго наблюдал за лагерем, где на пологом склоне, среди деревьев и ещё голого кустарника, правильными рядами горбатились чёрные трухлявые срубы жилых бараков, с давно обрушившимися крышами, только над некоторыми, как рёбра из истлевшего трупа, торчали остатки гнилых стропил.
Было очень тихо и необычайно сумрачно, не слышно было ни пенья пичуг, ни скрипа деревьев, Жуткая и настороженная тишина... Казалось, лес вокруг вдруг насторожился, заметив меня, и теперь застыл, выжидая, - что же буду я делать?
Долго не решался я спуститься в лагерь, ни чьё движенье не нарушало покоя и тишины царящей в низу. И всё же мне не покидало ощущение, что там кто-то есть, какое-то неуловимое изменение непрерывно происходило в лагере, не фиксируемое глазом, незаметное, как движение часовой стрелки, оно заставляло непрерывно с неослабевающим вниманием всматриваться, всё время, возбуждая внимание, не давая ему успокоиться, привыкнуть к неизменности окружающего.
И всё-таки я решился спуститься. Медленно и осторожно я шёл вдоль склона, невольно заглядывая в тянущиеся по нему остатки жилых бараков. Тёмная их глубина скалилась источенными брёвнами срубов, поблескивали на дне маслянисто лужи, и тянуло, как из погреба, или из могилы, сыростью и тленом. Топорщились перекошенные и почерневшие от грибка стропила, просевших, густо поросших мхом, крыш. Жутью было наполнено здесь всё, как будто весь ужас, когда-то здесь обитавший, так и не покинул бараков, вместе с их обитателями.
Но, приблизившись к развалинам мехмастерской, почти в самом центре лагеря, представлявшим из себя когда-то довольно большое двухэтажное здание, правда, от второго, деревянного, этаже уже ни чего не сохранилось, я понял - здесь кто-то бывает, среди прошлогодних бурых зарослей папоротников легко угадывалась узенькая тропа, ведущая к реке. Но самая большая неожиданность ожидала меня у входа в первый цокольный этаж мехмастерской. Входной проём, открывающийся провалом в густых бурых прошлогодних зарослях, скрывающих фундамент, желтел свежеструганной древесиной грубых ворот, запертых щеколдой...
- Эй! Есть тут кто?- нерешительно окликнул я, растеряно оглядываясь, и таким испуганным, беспомощным показался мне самому этот вопрос, сам голос мой в давящей тишине, безраздельно господствующей вокруг. Мне захотелось повернуться и уйти, бежать без оглядки и ни когда не возвращаться. Но, шагнув к воротам, я нерешительно сбросил щеколду, открыв створку ворот, протяжно заскрипевших на навесах, и вошёл в тёмный тамбур. Пока я сделал несколько шагов, направляясь к замеченной в глубине двери, открытая створка медленно с таким же протяжным скрипом затворилась, оставив меня почти в полной темноте. Нащупав следующую дверь, я отворил её и оказался в огромной зале с низким потолком, при желании я мог бы до него дотянуться рукой. Стены терялись в тусклом освещении, тёмным туманом окутавшем перспективу. Но первое, что бросилось в глаза - это множество непонятных станков. Построенные правильными рядами, тянулись они шеренгами, теряясь в туманной дали. В их расстановке, в согласованности их действий, угадывался определённый порядок. Со всех сторон доносился тихий гул, пощёлкивание, помигивание огоньков, светились на станках, раскаляясь внезапно и дёргаясь, какие-то вдруг появляющиеся из ниоткуда рычаги и странные детали, и происходило это всё с неуловимой глазом скоростью...