- Вот так и живём, - каждый за чужой долей следит, да свою караулит. - тяжко вздохнул он: - Все друг дружке враги - это каждый понимает. Каждый норовит обмануть - превратить простака в средство достижения собственных интересов, но каждый и понимает это! - повернувшись ко мне, он насмешливо посмотрел на меня: - А ты хотел, что бы они пулемёты взяли да тебя к власти привели? Дудки! - скрутил он мне под нос огромный грязный кукиш: - Да здесь ни кто против меня не прыгнет, что бы ни делал я, каждый будет только подыгрывать мне, из зависти и в надежде, что сделаю я его сообщником... Вот и искушают друг дружку провокациями... Изводят друг друга...- почесал он озабочено свой лохматый затылок.
- Ведь только я, именно я, объединяю их, только благодаря мне они в куче этой сидят, ненавидят друг друга лютой ненавистью, а сидят! - засмеялся он злобно: - И покрывать меня будут до смерти, как доказательство греха своего смертного, как оправдание его. А тебя расстреляют!
Меня потрясла страшная его философия, под её воздействием, от ужаса и безысходности их жизни, какое-то странное пробуждение началось у меня. Понимание ужаса последствий от нарушения элементарных моральных принципов зародилось у меня. Собственно ради чего живут они? Что для них важнее всего - интересы собственного пуза! Они сотворили себе кумира, и теперь кумир этот поработил и подмял их!
А Породистый, закончив свою философию, ковырял ногтем мизинца у себя в зубах, потом осмотрел его внимательно и, цыкнув зубом, добавил равнодушно:
- Уж не взышти, глуп ты больно оказался. Но ты не переживай, мы тебя реабилитирует, может быть... потом...- и вдруг, неожиданно всхлипнув, смахнул кулаком выступившие внезапно, по какому-то порыву, слёзы: - И памятник отгрохаем. Ох, и отгрохаем... С вечным свистком! - он загорелся внезапно пришедшей в голову идеей и вскочил в порыве вдохновения: - Точно со свистком! Что бы всегда слышно было! Что бы всегда слушали и помнили!- он примолк, обдумывая и представляя последствия этой задумки. Потом хмыкнул, довольный ею, и подняв указательный палец закончил мысль:- А доносчиков и палачей ненавистных казним, страшной карой! - перекосившись в зверской гримасе даже скрипнул зубами, входя в роль возмущённой благодетели: - Лично жилы выматывать буду!
С ужасом смотрел я на него, и не собственная судьба меня страшила, а отчаяние, и безысходность... Тоска безнадёжности дальнейшей жизни затопила во мне все остальные ощущения.
- А враги! А враги ваши, когда они придут уничтожать вас? - как утопающий ухватился я за соломинку, в попытке найти некую ценность, способную объединить их и придать смысл существованию.
-Вот дурак! Так дурак! - всплеснул он руками:- Какие там враги, когда тебя шлёпнут? - удивлению его не было предела:- Да на кой ляд кому наше болото нужно? Да здесь-то кроме нас и жить-то ни кто не сможет! Да и не живёт здесь ни кто порядочный. - вздохнул он с сожалением и развёл руками, уныло оглядываясь:- Да и кому мы нужны - голь перекатная, да дурь несусветная... Бери нас голыми руками - отца родного продадим ни за что, на зло соседу!
---------------------""--------------------------
Как Породистый предсказывал, так и произошло - был суд. Скорый - это верно, а вот насчёт праведности можно было бы поспорить, если бы было с кем. Рвались к трибуне обвинители, красуясь перед Породистым, наговаривали на меня всё, на что способна была в этом направлении их фантазия. Клялись самыми страшными клятвами в том, что лично не однократно видели, как я, топча и удавливая самыми изуверскими способами невинных младенцев, садистски насиловал толпы девственниц... Смакуя подробности, они рассказывали такое... Волосы у меня на голове шевелились от ужаса и омерзения...
Судили же меня, как ни странно, за изнасилование. Как я понял у них, в связи с расцветом полнейшей демократии, в уголовном кодексе других статей не было предусмотрено. Так что "навесили" мне похищение и надругательство над Русалкой с ветвей...По статье по этой наказание предусматривалось однозначно...
Поэтому, быстро объявив приговор, отвели торопливо, в злорадном предвкушении зрелища, на четыре шага в сторону от разбитого зарядного ящика, служившего в этом случае скамьёй подсудимых. И взглянули на меня сквозь прорезь прицелов, ехидные, счастливые оказанным доверием, глаза добровольных палачей. Догадывались ли они о последствиях этого доверия?
Тут я уж совсем с жизнью распрощался, впрочем, без особого сожаления, слишком уж не привлекательной выглядела она уже в моих глазах, девальвировав совершенно. Да глядь, а из-за кустов старушка странная смотрит на меня. Вся такая неправдоподобно чистенькая среди окружающей грязи, аккуратненькая в платочке сереньком, а нос бледный почти до подбородка крючком хищным выгнулся, затупленные клыки по обе стороны от него изо рта торчат... Стоит, ссутулившись, на меня с укоризной смотрит, на клюку сучковатую длинную опирается, а клюка-то раза в два её выше...
И манит... Манит меня рукой, а у меня руки, ноги связаны, умело узлами стянуты... Но от каждого плавного жеста её, как будто волна тока по телу моему проходит и ознобом обдаёт, аж волосы на голове дыбом встали. И трещат уже в них искры, сыпятся кругом... Чую, слабнут пута и спадают, я один шаг к ней... Другой...
И она протягивает мне клюку, ухватился я тут за неё со всей силы, и чувствую невероятно могучая сила подхватила и, как пушинку, повлекла меня, парализуя тело приятной истомой восторга...
И от куда-то издалека, из другого мира, слышу вопли, стрельба, только пули вокруг свистят...Да куда там, - лечу... Старушка сверху, вероятно, в ступе сидит, судя по всем признакам, именно это транспортное средство использовано, ссутулилась, вперёд смотрит, на меня не оглядывается, клюку подмышкой небрежно зажала. А я внизу, за самый кончик клюки держусь, ногами в воздухе болтаю... Странно, непонятно и почему-то смешно и глупо...
Как на экране кинотеатра, проплывает под нами болото, густо укрытое пятнами кустарника, с обитателями его чудными и странными, провожающими нас равнодушными взглядами тупо-безжизненных глаз своих.