- Ничем. Во всем случившимся только моя вина. Она подарила мне красный цветок. Я же бросил ее ничком на кровать, придавил своим весом и … грубо взял.
- О, нет, лендлорд. Так не пойдет. Я знаю, что произошло. Меня интересуют причины. Чтобы вынести справедливое наказание, я должна разобраться в причинах. Или ты насилуешь женщин налево и направо? Я слышала, ты был другом конунга Грюсома.
Кровь ударила ему в голову:
- Нет!
И вкрадчивый полушепот:
- Что нет? Нет, не насилуешь или нет, не был другом.
- Всё нет. С Грюсомом мы вместе учились в академии. И он не был тогда повернутым садистом.
- Рада слышать, что ты вменяемый мужчина. Вижу, уставший мужчина. Давай побыстрее закончим наш разговор, и ты отдохнешь. Повторю вопрос: чем Илана спровоцировала твое поведение? Несвойственное тебе, как я поняла.
Откинулся на спинку кресла, вытянул ноги и усмехнулся:
- Ничем, антифа. Она была прекрасна, вежлива, радовала глаз своим сиянием…
- О, кстати, - перебила женщина, - что-то я не увидела сияния у «сиятельной» Иланы. - Голос стал злым.
- Не увидела, - согласился он. – Видишь ли, я не только причинил Илане физическую боль. Я «погасил» ее словами. О том, что она распутная южанка, что улыбается посторонним мужчинам, что вертит хвостом и что-то еще, такое же мерзкое.
- Ну вот видишь, - мурлыкнула еще секунду назад злая женщина, - а говоришь ничем не спровоцировала. Значит вела себя развязно. Ты не стесняйся, разговор останется между нами. Никто ничего не узнает. Ни одного слова не выйдет за порог этой комнаты. – Она хищно улыбнулась и чуть подтянула рукав, оголив татуировку змеи. Погладила по головке, и эфа вдруг ожила и подняла голову, второй половиной туловища оставаясь татуировкой.
- Ты пойми, в твоих же интересах, рассказать мне все о своих мотивах. – Голос обволакивал, а Освальд не мог оторвать взгляд от изящных пальцев, поглаживающих голову эфы. – Помнишь - справедливое наказание. Я слушаю.
Посмотрел ей в глаза:
- Моя вина. Илана ни при чем. Я напился и приревновал. Ни к кому, просто потому что она южанка. И очень красива. Она вела себя безупречно.
- Ну хорошо, хорошо, - женщина поднялась, одернув рукав, и скользнула ему за спину, начав разминать плечи и массировать голову. - Мы всегда можем договориться. Помнишь, я принимаю решение.
Она обогнула кресло и приблизившись с боку прошептала на ухо:
- Покажи мне как любят северные мужчины, а то я уже начинаю думать, что слухи сильно преувеличены.
- Хорошо. Пойдем. – Одной рукой взял со стола свечу, второй - ее за руку и повел в спальную зону.
- Смотри, - подвел к окну и показал на высокий прозрачный то ли стакан, то ли вазон, в котором стоял красный цветок.
- Это - дар Богини. Илана подарила мне его. Я же… видишь, что с ним сделал.
Цветок выглядел откровенно плохо. В вертикальном положении его поддерживали только высокие узкие стенки. Сломанный, измятый, но не увядший. Слава Богине, хоть не увядший.
- Я был в храме после всего. Хотел поговорить с вёльвой, но не получилось. И все же я выяснил, что цветок – это показатель отношения в семье. Дар Богини не погибнет, пока есть надежда. Оживет цветок, улучшатся отношения, улучшатся отношения, оживет цветок. С отношениями у нас не очень, вот надеюсь выходить цветок.
- Что за жидкость в стакане?
- Вода из храма и наша кровь. Моя и Иланы.
Антифа напряглась:
- Откуда у тебя кровь Иланы?
- Платок. Цветок был завернут в платок с ее кровью, - ответил Освальд.
- Странно, у нас не разрешено ничего выносить из храма. Да и вода теряет свои свойства за пределами храмовой территории. В чем ты вынес воду?
- Во рту. Там всего глоток. Но я решил, что лучше глоток, чем ничего. И с кровью сам придумал. Надо было что-то делать. И он жив до сих пор.
А про себя подумал: «Так же, как и моя надежда».
Повернулся к антифе:
- Я заслужил наказание. Любое. Самое тяжелое. В произошедшем только моя вина. Моя. Илана не виновата.