Абсолютно все – как мужчины, так и женщины – были одеты в традиционные праздничные кимоно. На Юми было нежно-розовое, с вышитыми на подоле мерцающими нитями лепестков сакуры… Но хватит поэзии…
На первый взгляд можно было бы подумать, что на званом ужине собралась элита общества… Если бы время от времени из-под широких рукавов монцуки* у мужчин не выглядывали цветные татуировки якудзу.
– Юми-тян, как же ты выросла и похорошела, – заметил Наоки, вальяжно расположившийся за низким столиком, буквально ломившемся от всевозможных закусок.
Наоки был правой рукой Дайго и, как он сам себя называл, «любимым дядюшкой Юми». Правда, почему он так думал, для самой Юми всегда оставалось загадкой. Но она решила не разубеждать его в этом заблуждении.
– Наоки-сама, – ответила она, остановившись возле него и вежливо поклонившись.
– Ой, ну что за церемонии, – сказал он, взмахнув рукой и похлопав по одной из свободных подушек рядом с собой, щедро разложенных возле каждого столика. – Присядь. Угости своего дядюшку саке.
Юми едва сдержалась, чтобы не поморщиться, когда из-под его рукава мелькнула часть ирэдзуми*, но вовремя спохватилась и собиралась было уже сослаться якобы на просьбу матери помочь ей, чтобы отсюда тихо исчезнуть. Но в этот момент к ним подошёл Дайго и, приобняв её за плечи, подтолкнул к столику.
– Порадуй стариков своей компанией, – сказал он и первым сел на мягкие подушки во главе стола.
И Юми ничего не оставалось, как послушаться отца. Одно радовало: ей не придётся сидеть рядом с «любимым дядюшкой».
Сев по левую руку отца, она взяла токкури* и разлила по двум очоко* рисовой водки для отца и Наоки.
– Из рук невинного цветка саке всегда слаще, – причмокивая, сказал и без того уже захмелевший Наоки, глядя на Юми осоловевшим взглядом.
– Наоки-сама, вы всегда так добры ко мне, – с мягкой улыбкой сказала Юми, подливая ему ещё саке.
Вскоре Наоки и Дайго потеряли всякий к ней интерес и, перешёптываясь, явно стали обсуждать свои дела.
Юми украдкой посмотрела на изящные часики на своем запястье, отчитала пять минут на циферблате, готовясь к побегу от скучных разговоров старших, но в этот момент её внимание привлекла последняя фраза Наоки:
– Почему ты его так легко отпустил? Он мог бы стать хорошим бойцом! Ну, или хотя бы мог обучать наших ребят. Сколько он прошел боевых точек? С таким опытом, как у него…
– Да, знаю, знаю… – отмахнулся от него отец.
– Так давай надавим, почему ты с ним церемонишься? – не сдавался Наоки.
– Нет, – жестко ответил Дайго. – Кибу не трогать, понятно?! – спросил он, полоснув Наоки таким строгим взглядом, что тот замялся и даже несколько протрезвел.
Так что – получив жёсткий отпор, Наоки поспешил сменить тему, а Юми – откланяться.
Пока Юми семенила к дому в неудобном кимоно и совершенно не предназначенных для быстрой ходьбы жутких гэта*, а вернее, торопилась пробраться в кабинет отца, в её голове крутилось одно имя:
«Киба, Киба, Киба…»
– Отличный спарринг, сенсей, – широко улыбаясь, сказала довольная Юми, глядя в потолок.
— Ты молодец, — произнёс Киба.
Когда он посмотрел на её профиль, в его голове вихрем пронеслось воспоминание – Юми, ещё юная, двадцатидвухлетняя девчонка, пришла к нему в сопровождении охраны и без обиняков заявила ему по-английски:
— Научите меня убивать.
Киба в этот момент пил урончу*, которая от услышанного едва не пошла у него из носа. Он был растерян – как от просьбы, так и от неформального обращения к старшему… С этой девчонкой было явно что-то не так.
— Прости, что? — спросил он на японском, откашливаясь и вытирая лицо краем своей футболки.
— Тц, — Юми недовольно цыкнула и бросила колючий взгляд на охранников, стоявших рядом с ней. Их очень заинтересовала и насторожила реакция сенсея. Но к их несчастью, а – к радости Юми, они не владели иностранными языками, чем она и воспользовалась.
— Сенсей, вы забыли английский?
Киба понял намёк девчонки и спросил уже по-английски: