Лика вздрогнула, точно от удара.
— Ты прав. Надо что-то делать.
— Вот-вот. Сними с себя последнюю рубашку и отдай ей. Голенькая ты мне нравишься куда больше.
Он все говорил, но она уже не слушала его, а со всех ног бросилась догонять девочку.
Выскочив на улицу, Лика огляделась. Девочки нигде не было видно. Вокруг кипела обычная привокзальная жизнь. Озабоченные пассажиры, навьюченные, как мулы, баулами и чемоданами, разухабистые наперсточники, голосистые торговки мороженым и пирожками. Несмотря на довольно поздний час, все это топталось, мельтешило, мелькало перед глазами, сливаясь в сумасшедший пестрый водоворот.
Лика наугад свернула налево и, пробежав несколько шагов, оказалась на большой асфальтированной площадке, сплошь заставленной коммерческими палатками. Здесь народу было поменьше, и она сразу увидела свою девочку.
Она забилась в угол забора, отделявшего территорию вокзала, и, прикрываясь ручонками и втянув голову в плечи, пыталась защититься от ударов простоволосой женщины с одутловатым, испитым лицом.
— Ишь, чего удумала! — волила та. — Деньги прятать! От родной мамки красть! Убью падлу!
Лика подбежала и, содрогаясь от омерзения, перехватила занесенную для удара руку. Женщина дернулась, но Лика крепко держала ее. Опухшие бессмысленные глазки уперлись в Лику, малиновый рот изумленно приоткрылся. Лику обдало отвратительным запахом перегара.
— Пусти, бля! Пусти, говорю! — прошипела она.
— Не смейте бить ребенка, — твердо отчеканила Лика. — А то милицию позову.
— Испуга-а-ала, — издевательски проблеяла женщина. — Зови. Мое дите, хоть — бью, хоть — совсем прибью. И никто мне не помеха. Ишь какая фря выискалась! Мартышку мою портить!
На ее крики начали собираться люди. Благодарная публика, подумала Лика. Всегда приятно поглазеть на чужие разборки, нарушающие монотонное течение жизни.
— Тоже моду взяли детей малых бить, — сказала какая-то женщина.
— А ежели их не бить, что тогда вырастет?
— Что вырастет, то вырастет.
— То-то!
— А где курносая, а? Только что здесь была.
— Утекла под шумок. От стрекоза!
Вокруг захохотали. Лика огляделась. Девочка исчезла.
Виталий поджидал Лику у выхода. В суматохе он не увидел, куда она побежала, и решил не искать. Вернется же она когда-нибудь.
— Эй, усатик, прогуляемся за уголок?
Голос был хриплый и надтреснутый. Оборачиваться не хотелось.
— Ты оглох, что ли? Не жмись, я дорого не возьму.
Он нехотя повернулся и обомлел. Стоящее перед ним размалеванное тощее существо с высоко взбитыми обсесцвеченными волосами, через которые просвечивали отросшие черные корни, было не кто иной, как Нинель, его старинная подружка-хохотушка.
Они встретились года три назад, тоже на вокзале. Он уже не помнил, на каком именно. Она тогда приехала с подружкой из Рыбинска поступать в институт. Пухленькая, наивная, глаза так и блестят, все в новинку.
Виталий был с приятелем, делать было нечего. Две юные провинциалки, свежие, как подснежники, пришлись как нельзя более кстати. Они живо задурили им головы своим непринужденным столичным трепом и вольными манерами и без труда затащили к себе.
Подружка быстро куда-то испарилась, а Нинель осталась. Прилепилась к нему всем своим существом, благо идти ей было некуда, стирала, готовила, штопала носки, даже научилась проявлять пленку. В институт она, конечно же, не поступила и, похоже, не жалела об этом. Он уже не знал, куда ему от нее деваться. Не выгонять же на улицу, в самом деле.
Помощь пришла неожиданно. Один из его приятелей, что называется, положил на нее глаз. Виталий не возражал, был даже рад. Нинель почувствовала это и, проглотив обиду, ушла. И ведь ни слова не сказала, не упрекнула ни в чем, просто собрала вещи и исчезла. Он тогда, помнится, вздохнул с облегчением и без особых усилий выбросил ее из головы. Больше он ничего о ней не слышал.
И вот теперь эта неожиданная встреча. Происшедшая с ней перемена поразила его. Мудрено было признать в этой потасканной вокзальной шлюхе веселую хохотушку Нинель.
— Нинель, — с трудом выдавит он. — Здравствуй. Нинель.
Глаза ее изумленно округлились. На мгновение она стала похожа на прежнюю девочку из Рыбинска. Но лишь на мгновение.
— Внта-а-ха. сукин ты сын! Встретились-таки. Вот уж не ожидала.
Она неверным жестом поправила волосы, от чего они истрепались еще больше, и он понял, что она пьяна.
— Ну что? Тряхнем стариной, если уж встретились, или как?