чалась слава. Сольники, постоянные разъезды. Я, как собачка, за ней. Пока она на репетиции – я в учебниках. Тогда уже, конечно, я работать не могла нормально. Подрабатывала на стороне, удаленно. С ней мы виделись только по вечерам, и то не всегда. Сколько раз я убирала остывший ужин, потому что она так и не вернулась с репетиции. Потому что новая идея, новая песня, новые ноты. Талант, настоящий талант – это тяжело, Вень, это очень трудно. Иногда она тащила меня с собой на репетиции и спрашивала, что я думаю. Слушала внимательно. Тогда еще слушала. А на концертах я непременно в первом ряду сидела. Она шутила всегда, что без моих слез концерт пройдет плохо. После выступления мы запирались в гримерке, и она отдавалась мне с той же страстностью, с которой только что по сцене прыгала. Ради таких моментов стоит жить. Ревновала я ее, ой, как ревновала. Слухи же в этой гнилой тусовке быстро разносятся. Сколько ассистенток, музыканток, фанаток пытались к ней подобраться. Но она не терпела сцен ревности. Говорила, что либо я ей верю, либо нет. Я верила. А что мне оставалось? Тут не было выбора. Да, она не изменяла, я знаю. Но все эти малолетки и прожженые тусовщицы столько нервов у меня «отобрали», что ужас просто. Я могла уйти давно. Когда только начались эти ее психи, поиск чего-то нового, ей тогда казалось, что она застряла. Что выдала все, что было. Это жуткое время было. Она ни с кем не хотела разговаривать, к себе не подпускала. Даже номер отдельный сняла. Сидела там неделю, представляешь? Не вылезая. Потом вышла – глаза сияют, нашла, говорит. Через неделю хит ее вышел. Потом еще несколько. Я радовалась. Не песне, а что она в себя пришла. Про меня вспомнила. Голос ее хриплый по утрам, глаза эти прозрачные. Господи, я только ради них и жила, ради этих моментов. Потом, когда у нее очередной кризис наступил, все еще хуже стало. Она даже концерты отменяла. Мы тогда в Лиссабоне были. Отвернулась от всех. Больно было. Каждый раз, когда она отказывалась от меня, было больно. Потом очередной хит. И я поняла, что перед каждой песней, что действительно выстрелит, у нее упадок полнейший. Терпела, а что делать? Ни один, ни один человек не имел надо мной такой власти, как она. Даже страшно было. Она была моей силой, моей жизнью, моей целью. Я заканчивала институт. Сдала все, диплом, все дела. Думала, ну, вот теперь-то может, больше времени будет. На нас. Но куда там. Она совсем уже ничего не видела кроме музыки. Могла неделю не появляться, сидела все в студии, оттачивала каждую ноту. Ей максимум был нужен, всегда. Никаких полу-оттенков, только либо черное, либо белое. Максималистка страшная. А в последний год я даже не помню, сколько раз мы сексом занимались. Не до этого ей было. Не до меня. И поняла я, что моей она и не была никогда. Только видимость. Любила, да. Но любила она какой-то своей, только ей понятной извращенной любовью. Настоящие отношения у нее были с музыкой. С этой гитарой чертовой, да с микрофоном. Вот с кем полноценный роман. А я нет. Я, как дополнение. И поняла я, что никогда у нас не будет этого простого и такого нужного мне «мы». Не с ней. И был выбор – ждать, когда она решит, что и я исчерпала свои возможности, что больше не даю ничего, да и что ей уже ничего не нужно от меня, или уйти. Сохранив хоть немного себя. Она ледяная тогда стала совсем, Веня. Я глаза ее обожала. Они такие зимние у нее, почти прозрачные. Сумасшедше красивые. Только ясно потом стало, что зимние они, потому что для людей тепла в ней нет. Все, что было, она музыке отдавала. А мне – что оставалось. Это было совсем уж не много, знаешь. И я ушла. Просто собрала вещи и уехала. Сначала домой, к отцу. Не ела, не пила. Лежала и в потолок смотрела. Песен ее слушать вообще не могла. Многие же мне она посвящала. А там столько воспоминаний. За пять-то лет. Я ушла просто – записку оставила, что не могу так больше, и все. А она даже не позвонила. Ни звонка, ни смс. Но это и хорошо. Позвони она, я бы наверняка вернулась. Никогда не могла отказать ей. Ни разу. Вся моя жизнь – она. Веня, так больно мне в жизни ни разу не было. Сколько меня ее глаза да голос во снах преследовать будут, я не знаю. Она сожгла дотла меня. Вывернула наизнанку. Скучаю по ней жутко, невыносимо. Честно, думала не переживу эту зиму. Я после Нового года ушла. Который встретила в одиночестве – она репетировала. Так странно было – мы познакомились зимой, и разошлись тоже зимой. Разошлись. Не то слово. Скорее, я оторвала ее от себя. Или, вернее сказать, себя от нее? Самая страшная зима была. Самая страшная. Когда ты живой, но как будто бы умер. Не знаю, доведется ли мне хоть раз еще испытать такое. Не уверена, что хочу. Нельзя так. Без оглядки растворяться. Потому что не останется ничего. А собирать себя заново – трудно. Поэтому и приехала сюда – здесь воспоминаний нет. А ты есть. И если простишь меня, дуру, то здесь и останусь.