– О, – протянула я. – И как вы… Как вы отнеслись?
– Ты спрашиваешь, была ли я в ужасе, поняв, что моя дочь – лесби?
Я молча кивнула.
– Не скажу, что я прыгала от радости, – честно призналась женщина. – Но она моя дочь. Она такая же умница и «язва», что была всегда. Независимо от того, кто спит в ее постели.
– Это хорошие слова. Мой отец сказал примерно то же, – улыбнулась я.
– Это правда. Мир не стоит на месте. Люди, которые любят людей одного с ними пола, были всегда. Просто сейчас все относятся к этому… проще, что ли.
– Наверное… – тихо сказала я. – Но, в любом случае, я не хочу никому причинить вред. Так что не переживайте насчет Ирины Викторовны. Я не собираюсь ничего делать. Она мне очень нравится, я очень ее уважаю, но я… все понимаю. Вам не о чем волноваться, – наконец, сказала я слова, которые должна была сказать.
– Конечно. Всему свое время, девочка. Всему свое время, – задумчиво ответила Виктория Павловна и, сжав мою руку еще раз, поднялась с дивана. – Пойду, прилягу. Вечером мы с твоей бабушкой собираемся приготовить мясное рагу, так что проследи, чтобы Марат не перебил аппетит сладким или чем-нибудь еще, – улыбнулась она.
– Хорошо, – кивнула я и проводила взглядом женщину, которая на самом деле видит и понимает больше, чем, кажется, даже я сама.
30
Три дня подряд, после нашего разговора с Викторией Павловной, перед сном я прокручивала в голове ее слова. И свои тоже. Я призналась женщине в своей симпатии к матери ее подопечного. Причем сделала это практически в то же время, когда призналась в этом и самой себе. Да, мне нравилась Ирина Викторовна. Нравилась, как женщина. Она вызывала у меня достаточно эмоций, чтобы четко это осознавать. Но легче мне от этого не становилось. Я понимала, что любая связь между нами, кроме как дружественная, невозможна. И мне было грустно от этого. Мне было даже немного стыдно за свои чувства, особенно в те моменты, когда женщина по-настоящему мне открывалась, доверяла какие-то свои сокровенные мысли и тайны, а я думала только о том, как же она красива, и как я хочу ее поцеловать. Бога ради, мне тридцать лет, а я веду себя, как подросток. С этим определенно нужно было что-то делать. Потому что я видела, что Ирина Викторовна искренне тянется ко мне, как и я к ней. Только тянулись мы с разными мыслями и желаниями.
Моя бабушка всегда любила надо мной подшучивать. А при моих друзьях – особенно. Поэтому я уже привыкла к тому, что за обедом или ужином бабушка рассказывала обо мне смешные истории, которые безумно нравились нашим гостям, и которые заставляли меня краснеть.
И существовал лишь один человек, который знал этих историй гораздо больше. Мой папа. И по счастливому стечению обстоятельств, за четыре дня до нашего отъезда в город, он решил присоединиться к нашей веселой компании.
Отец всегда умел произвести впечатление, поэтому уже через час после знакомства с гостями, он покорил сердце Виктории Павловны, Ирины Викторовны, а Марат слушал его рассказы о рыбалке, как змея заклинателя – затаив дыхание и с широко открытыми глазами.
– Почему ты приехал один? – спросила я, когда основные темы неотложных разговоров были уже озвучены.
– Танюшка осталась у родителей, сказала, что не хочет никому мешать, – ответил папа и тут же пояснил, – Татьяна – это моя жена. Кстати, – он повернул голову ко мне, – она связала тебе свитер на день рождения. Ты же просила себе свитер с оленями. Он в машине. Будешь зимой щеголять.
– О, круто, – улыбнулась я, в надежде, что фраза про день рождения не будет никем замечена. Но я ошиблась.
– На день рождения? Когда у тебя день рождения? – нахмурила брови Ирина Викторовна.
Я только открыла рот, чтобы попытаться уйти от этой темы, но папа решил ответить за меня.
– Три недели назад был. Вы разве не знали? – удивленно спросил он, отпивая чай из огромной чашки.
– Нет, мы не знали.
Я мысленно «поблагодарила» папу, и когда подняла взгляд, поняла, что на меня смотрят три пары глаз. Недовольно смотрят. Я вздохнула и попыталась объясниться:
– Да это не такое уж и событие. Я даже не отмечала. Мы с моим другом просто посидели перед телевизором с пиццей и пивом. Вот и все.
– Да-да, – подтвердил папа. – Она никогда не любила эти празднества, все такое. Но тридцать лет могла бы и отметить.
– Тридцать? Юбилей? И ты даже не сказала? – в голосе Ирины Викторовны слышалось явное возмущение.
– Ну, я… Я просто…