— Но, ваше превосходительство...
— Молчите! Вы что же, нас за детей принимаете? Четыре пехотные дивизии... Целая новая армия! Где они могут взять ее в данный момент?
— Источник вполне достоверен, — спокойным тоном настаивал Климент, испугавшись неожиданной вспышки Гурко.
«Ну а что, если все это действительно вымысел и фантазия Андреа? — И эта возможность показалась ему куда более страшной, чем недоверие, которое вызвал к себе он сам. — Не выдумал ли все это его взбалмошный брат? И если все это фантазия и вымысел, тогда это ужасно, — лихорадочно думал в полном отчаянье Климент, и мелкие капельки пота выступали у него на лбу. — Но тогда это значило бы, что он не должен верить и самому себе — ведь Джани-бей, когда он спас его сестру, говорил ему то же самое, хотя не называл ни имени, ни численности... Нет, нет, Андреа не ребенок! И я еще не сошел с ума... И почему нашим освободителям это кажется таким невероятным? Разумеется, им хотелось бы, чтобы это было неверно...»
— Я выполнил свой долг, ваше превосходительство, — сказал Климент, с трудом владея голосом. — Сообщил все, что знал. Вам оценивать.
Гурко, не глядя на него, обошел стол. Сел. Видно было, что он встревожен, что обдумывает и взвешивает.
— Нет, это невозможно! — произнес наконец он в ответ на какое-то свое сомнение. — Это противоречит всему, что мы знали до сих пор. Целая новая армия!? Это задержало бы и усложнило штурм перевала... Полковник, что думаете вы?
— Что именно это и было целью, ваше превосходительство!
Гурко резко вскинул голову.
— Это и было целью? Вы шутите!
Сердюк кивнул, и Климент, хотя и мельком, заметил в его глазах уже откровенно враждебные искорки. Он меня ненавидит, ненавидит меня! Но почему? О какой цели он говорил сейчас?
— Создается впечатление, что это исключительно важное сообщение поступает к нам необычайно вовремя, — сказал полковник, — Плевен пал, и в тот же день мы узнаем, что в Софию прибывают крупные подкрепления... Ловко задумано... Нас просто запугивают! Чтоб пресечь любое наше намерение немедленно предпринять наступательные действия. Пока господа англичане убедят своих западных друзей вступить в войну! И спору нет, сделано ловко!
— Сударь!.. Господин полковник! — воскликнул потрясенный Климент и сам не узнал своего голоса.
Сердюк холодно взглянул на него и повернулся к нему спиной.
— Ловко сделано, — продолжал он. — Можем у них поучиться. Болгарин, обучался в высшей школе у нас, вооружили его несколькими верными второстепенными сведениями... как наживку на удочку... Перебросили его через Арабаконак, а оттуда он по какой-то тропе добрался до нас.
— По какой-то тропе... Да эта тропа никак не связана с Арабаконаком!
— И это тоже наживка... Тоже! А мы вот срываем наживку. И не заглатываем крючок! — Холодно и бездушно рассмеялся Сердюк. — Кто же мастер, кто придумал этот ход? — внезапно обернувшись к Клименту, крикнул он и, с силой схватив за борта пальто, встряхнул его. — Говори, кто? Сен-Клер? Подлец! Мы ради вас пришли сюда умирать. Отвечай!
Климент молчал. Гнев и страдание сдавили ему грудь. Он — подлец! Он — шпион! Орудие Сен-Клера! Ему хотелось сказать, крикнуть им: «Да вы с ума сошли! Побойтесь бога, что вы так терзаете мне душу!» — но губы его словно одеревенели, он только упорно и мрачно, страшным, безумным взглядом смотрел на полковника и видел его и не видел, презирал его и жалел.
— Говори! Признавайся!
Это Гурко! И он тоже! И он ему не верит!
— Я болгарин, господин генерал, — произнес наконец он глухо, и, казалось, эти слова сразу же словно открыли запруду и дали выход страданию и озлоблению, переполнявшим его душу.
— Ты шпион! Ты не болгарин!
— Тем хуже для вас, что вы мне не верите... Да, я выполнил свой долг! Теперь вы можете меня расстрелять.
— А ты что думаешь? Что мы тебе орден дадим? Тьфу, сволочь! Убрать его отсюда, чтоб я его не видел больше!.. А второй — он где? Под строжайший арест его! Завтра поговорим с ними. Просто не хочется сейчас омрачать праздник...
Гурко еще раз бросил на него презрительный взгляд и гневно тряхнул пышной бородой.
Климент пошатнулся и, чтоб не упасть, вцепился в спинку стоявшего возле него стула.
— Несчастный ты человек, господин шпион! Совесть твоя тебе это скажет сегодня ночью, когда услышишь, как торжествует весь город, как радуются люди... Слушай, слушай — вот уже началось!
И действительно, где-то совсем близко прогремел торжественный пушечный залп салюта, а следом за ним второй и третий.
— Да, — сказал Климент, глядя в упор на генерала, — нам есть отчего торжествовать. Но, может быть, и ваша совесть заговорит, господин генерал. Попозже... Когда Сулейман закончит переброску тех четырех дивизий из Варны в Константинополь... Но какое роковое недоразумение, бог мой, какая фатальность, — добавил он тихо, с повлажневшими глазами и отвел взгляд. — Извольте поступать со мной и братом, как вы сочтете нужным. Мне нечего больше вам сказать! — произнес он горестно, но с достоинством, которое наконец снова обрел.