— Уведите его, Сердюк!
Сердюк слышал приказание, но не шелохнулся. Его выпуклый лоб наморщился.
— Будинов, — вдруг обратился он к Клименту, и в голосе прозвучало что-то затаенное. — Ты только что сказал... они из Варны отправляются, да?
— Эти части прибывают с Русенского фронта. В Варне их погружают на суда, направляющиеся в Константинополь.
— Ты уверен в этом?
— Я там не был, полковник Сердюк.
— И ты считаешь, что эти войска... войска из Константинополя прибудут в Софию?
— Я ничего не считаю. Это мы узнали, это я и сообщаю вам.
— А почему ты прежде не сказал нам об этом? Ни даже сейчас его превосходительству?
Климент устало пожал плечами.
— А, сообщая вам, он упомянул это обстоятельство, корнет? Что войска погружают на суда в Варне?
— Не смею утверждать, ваше высокоблагородие! Возможно, что и упоминал.
— Какое это имеет значение, Сердюк? — резко вмешался в разговор генерал.
«Имеет ли вообще что-либо какое-то значение? — в полном отчаянье подумал Климент, переводя взгляд с побледневшего Кареева то на задумавшегося полковника, то на Гурко, который ждал выполнения своего приказа, нетерпеливый и злой. — С каким трудом мы добирались сюда, и все пошло прахом. А Коста и не подозревает, что нас ждет. И наши в Софии...» Сердце его сжалось от боли, он едва сдерживал слезы; горше всего ему было оттого, что смерть их будет так бессмысленна.
— Дело в том, ваше превосходительство, — услышал он ненавистный голос полковника, — что в последнем донесении разведывательной службы упоминается о такой переброске.
— Полковник! Сознаете ли вы, что говорите?
— Я полагал, что войска высадят в Бургасе. Для усиления их Шипкинского фронта. А сейчас получается...
— Сейчас получается, что ваши слова, полковник, опровергают ваши предшествовавшие обвинения!
Сердюк опустил голову. Его угловатые плечи стали еще острее, и его короткая шея словно бы ушла в них.
Гурко резко обернулся.
— Доктор... Будинов, кажется, не так ли? Доктор Будинов. Как вы сами видите, ваши сведения поставили нас в затруднительное положение. Мы примем их, так сказать, в свой резерв. До подтверждения.
Климент устало улыбнулся.
— Не смею даже радоваться, ваше превосходительство. Поступайте с ними, как вам будет угодно.
Генерал задержал на нем взгляд.
— Послушайте, доктор Будинов! Возможно, мы вас обидели. Но дело ведь слишком серьезно, и тут нет места для личных чувств. Вот, поглядите на полковника!
— Я слушаю вас, господин генерал.
— Есть одно-единственное обстоятельство, которое может подтвердить либо опровергнуть ваши сведения.
— Есть много обстоятельств, но они, к сожалению, не в нашей власти, ваше превосходительство.
— Это — в вашей власти. Докажите, что вас не перебросили через Арабаконак!
— Я уже сказал...
— Сказать недостаточно! Вот карта. Покажите на ней тропу!
— Я не могу этого сделать.
— Не можете?
— Ее нет на карте, ваше превосходительство.
— Но вы ведь даже не посмотрели на нее!
— Мне ваша карта знакома, хоть она у вас большего размера. Точно такая есть у меня дома. Тропа начинается в Чуреке, проходит через гребень горы и выходит к Арабаконакской дороге в четырех-пяти километрах к западу от перевала. Хотя местами тропа достаточно широка, она почему-то не указана ни на ваших, ни на австрийских, ни на английских картах.
— Вы в этом уверены?
— Да, уверен. И не только потому, что проверил это, прежде чем пуститься в путь, но и потому, что на всем ее протяжении мы не видели ни турок, ни русских. Ваш пост задержал нас лишь тогда, когда мы вышли к Арабаконакской дороге. Впрочем, оттуда и начались наши беды. Ваши люди так же, как и вы, не верили в существование этой тропы, — добавил он с легкой насмешкой, увидев, как Гурко, подойдя к висящей на стене карте, что-то чертил на ней пальцем.
— Хорошо, допустим, — обернувшись, сказал генерал. — Но вот еще такой вопрос: считаете ли вы возможным продвижение по этой тропе — если она существует — более или менее крупных частей?
— С турецкой стороны?
— Все равно с какой.
— Не знаю. Мы шли по ней ночью. В некоторых местах тропа была завалена снежными сугробами. Вот если бы ее расчистить... Брат мой ходил по ней много раз. В летнее время по ней ездили на мулах и на лошадях.