Воодушевленный собственной находчивостью, Филипп положил у каждого прибора карточку с именем приглашенного. «Ее светлость леди Эмили, виконтесса Стренгфорд», «Его превосходительство консул Австро-Венгерской империи фон Вальдхарт», «Синьора маркиза Джузеппина Позитано»... И еще много таких же карточек, которые он надписывал с чувством гордости и истинным наслаждением. Были и другие, на которых значилось: «Достопочтенный чорбаджия хаджи Мано Стоянов»... «Уважаемый господин Димитр Трайкович»... «Кузина госпожа Анастасия Манолаки Ташова»... «Наш многоуважаемый дядя и дедушка кир Ташо Атанасов» (кир[30] Ташо, брат хаджи Мины, был чорбаджия еще со старых времен)... И так далее, и так далее.
Теперь празднество, на котором собралось столь разнородное общество, было уже в разгаре, несмотря на отчужденность и настороженные взгляды, которыми обменивались между собой гости, сидевшие по обе стороны стола. Несколько человек приглашенных отсутствовали — не пожаловал «Его благородие доктор Рэндолф Грин» и «Его светлость граф Вольдемар фон Тибо», да и Маргарет все еще не было, так что столь тщательно обдуманный Филиппом порядок быстро нарушился. Сесиль пересела к Неде. Позитано, раскрасневшийся и шумный, подсел к мадам Леге, которая неожиданно стала язвительной. Виконтесса разговаривала с Леге и слишком подчеркнуто избегала глядеть на противоположный конец стола, где чавкала, шмыгала носами и непрерывно чокалась целая орава родственников и близких друзей хозяев дома.
Обычно ничего не упускающий из виду, Радой сейчас не замечал, что происходило вокруг него. Да и происходило ли вообще что-либо или же все шло так, как должно? Радой был опьянен вином, собственной гордостью, счастьем дочери. Он то и дело вставал и потчевал гостей. Изъяснялся он при этом на странной смеси болгарских и турецких слов — ему казалось, что большинство иностранцев должны знать турецкий.
— Пожалуйста, возьмите еще! Господин барон... хаджи Теодосие... Есть, есть, будьте спокойны! Прошу...
К соседке Сен-Клера консульше фон Вальдхарт он обратился по-немецки, да так громко, чтобы его слышали и остальные иностранцы и свои.
— Не угодно ли вам еще немного мяса, сударыня? Белого, да? Сейчас, один момент...
Не слушая ее протестов, Радой положил на тарелку разрумянившейся австрийки большой аппетитный кусок индейки, и фрау Матильда, всячески оберегавшая свою фигуру, не могла устоять перед искушением.
А Радою не сиделось на месте. Взяв свой бокал, он отправился чокаться с гостями.
— За ваше здоровье, за ваше здоровье! За здоровье помолвленных. Будьте и вы здоровы и счастливы!..
Счастливый, улыбающийся, он наклонился к мадам Леге.
— Ну, сватья, чокнемся и с вами! Поздравляю с радостью! Недка, переведи! За ваше здоровье, говорю, сватья! Сватья... А есть такое слово по-ихнему, а? Недка, я тебе говорю! Скажи ей: болгары и французы — уже союз... Как это у вас там... Алон занфан де ла патри... — запел он.
Высокопоставленные гости иронически переглядывались, выражая притворное одобрение.
Мадам Леге притронулась бокалом к его бокалу и с натянутой улыбкой сказала:
— Да присаживайтесь же, сударь! Неда, скажите вашему отцу, чтобы он сел к нам. Милочка Сесиль, уступи место господину Радою!
Девочке не пришлось уступать свое место — сразу же поднялся Позитано. Ему тоже не сиделось. Он направился на другой конец стола, остановился мимоходом возле барона, затем спросил у Сен-Клера, почему нет доктора Грина, и тот, как всегда любезно и учтиво улыбающийся, пересел на стул Радоя и предложил итальянцу место между собой и Матильдой фон Вальдхарт.
— Доктор Грин? Видимо, что-то задержало его в госпитале, — сказал он. — В самом деле, в последнее время на фронте затишье и новые раненые как будто не прибывают, но все же... это ведь госпиталь.
— Да, да! Вы говорите, затишье. Балканы, конечно, серьезное препятствие. Особенно зимой! Как вы переносите холод, госпожа фон Вальдхарт?
— О, я просто влюблена в зиму! А вот скуку, увы, я переношу плохо. Да и зрелища подобного рода — тоже. — Она взглядом указала на чорбаджийских жен, которые смеялись, шушукались, подталкивали локтем друг друга, не переставая в то же время жевать.
Вдруг безо всякой связи она спросила:
— Не кажется ли вам, Сен-Клер, и вам, маркиз, что наша невеста сегодня какая-то особенная?