Вопрос ее был неожиданный, но не он удивил Позитано, а удивило открытие, что еще кто-то заметил в Неде перемену, с самого начала празднества озадачившую его.
— Вы говорите, госпожа фон Вальдхарт, что она какая-то особенная, а как ей не быть такой, скажите на милость? Вспомните вашу помолвку!
— Нет, не напоминайте мне о ней!
— А я свою часто вспоминаю с сожалением!
«Находчив же этот итальянец! До чего хитер, — думал Сен-Клер, слушая его и в то же время настороженно прислушиваясь к тому, что говорят его соседи-болгары, — вино прогнало их первоначальную стеснительность, и сейчас они болтали без умолку. — О чем, собственно, сожалел Позитано? О давно ушедшем времени или же о том, что он тогда обручился? Вот такой же он и в политике, виляет, иронизирует; нет, с ним ни о чем не договоришься. И вообще лучше всего — убрать его отсюда. Вполне возможно, что с его преемником мы лучше бы поняли друг друга... Да, да! В такое время едва ли успеют прислать другого. Но на чем бы мы могли его подловить? Он очень осторожен», — размышлял Сен-Клер. И тут до его слуха вдруг донеслись слова его соседей-болгар, которые сразу же приковали его внимание.
— Бежал? Ради бога, не говори таких вещей, господин хаджи Коцев! Храни нас господь! Да как же он сумел это сделать? — возмущался архимандрит, правитель канцелярии софийский Митрополии, кивая своей рыжей бородой в сторону худосочного, покрытого испариной, брата Филаретовой.
Рядом с ними сидели еще двое чорбаджиев, хорошо знакомых Сен-Клеру. Придвинув поближе стулья, они слушали, явно встревоженные.
Брат Филаретовой продолжал:
— Ну уж так ты и не знаешь, твое преподобие, как убегают! Выпал случай и... айда!
— Тише. Видишь, англичанин навострил уши, — остановил его Димитр Трайкович, крепкий, плотный мужчина с энергичным лицом, уже изрядно полысевший.
— Не беспокойтесь, он не понимает по-нашему. По-турецки, я знаю, он говорит хорошо, имейте это в виду, — сказал четвертый из собеседников, чорбаджия Мано, самый богатый человек в городе, он тоже приходился родственником Задгорским: покойная жена хаджи Мины и его жена были сестрами.
Но они ошибались, Сен-Клер понимал их язык и даже догадывался, что они говорят о владыке Милетии, митрополите Софийской епархии. Он прислушивался к разговору этих людей, которых глубоко презирал, не столько потому, что его интересовало бегство учившегося когда-то в Петербурге духовного лица — не было никакого сомнения в том, что митрополит бежал к русским. Он прислушивался к ним и потому, что их разговор его встревожил и удивил. Оказывается, даже эти люди, которых здешние власти считали своей опорой, стараются уверить друг друга, что не имеют с ними ничего общего. И главное, остерегаются его самого. И можно ли впредь рассчитывать на этих людей, роль которых он уже давно предусмотрел в своих планах? Война — вот причина этого. «Вероятно, каждый из них уже мысленно прикидывает, как бы ему выслужиться перед русскими, как приспособиться к ним, — с негодованием думал Сен-Клер. — Они не стоят того, чтобы их подслушивать». Он отодвинул подальше свой стул, хотя разговор и обещал быть интересным, и перестал о них думать.
— Госпожи Джексон все еще нет? — спросил он Филиппа.
— Я уже беспокоюсь, не случилось ли чего с нею в дороге.
— Что может с ней случиться... Просто задержалась у кого-нибудь.
— Возможно, так оно и есть.
Филипп с трудом скрывал свое дурное настроение. «Почему, собственно, я мучаюсь и злюсь, — спрашивал он себя, — постыдная связь между нею и этим турком началась не сегодня. И что у меня общего с Маргарет? Ровно ничего!» Но подсознательно он почему-то возлагал какие-то надежды на это празднество. Внушил себе, что это его последний шанс.
Он подсел к монументальной Джузеппине Позитано, завел с ней разговор и, как всегда, был приятным, остроумным собеседником. Но сознание его было раздвоено. «Возможно, это к лучшему, что ее нет», — думал он, глядя с возмущением на свою родню, не признававшую ни ножа, ни вилки, и весь цепенел каждый раз, когда среди галдежа раздавались громкое отрыгивание или голоса, наперебой старавшиеся перекричать друг друга: «За ваше здоровье, кир Ташо!..» «Всяческого благополучия вам, бабушка-хаджийка!..»
Он разговаривал с маркизой, но не спускал при этом глаз с тетки Таски, которая слишком громко хихикала, и с двоюродного брата Манолаки, уже успевшего перебрать. Но что от них требовать — им весело, они в гостях, помолвка ведь! Вот напротив сидит синьор Позитано, и он тоже перебрал. И мадам де Марикюр говорит слишком громко... Нет, это не одно и то же. Даже хорошо, что тут нет Маргарет...