— Значит, ты уверен в этом?
— Я это знаю от нее, отец.
— От их дочери?
— Да, от Неды. Она меня вызвала, чтобы предупредить. Она и прежде те сведения о Сулеймане передала.
И тут все сразу переменилось. Все стало совсем по-иному, как даже и не предполагал Андреа. Кляня на чем свет стоит и Радоя, и его сына, и войну, перепуганный Слави торопил Андреа, просил не мешкать. Дал ему денег, приказал женщинам поскорее приготовить для него теплую одежду и еду, уговаривал его сразу же бежать к русским, потому что, говорил он, ему хорошо ведомы эти клятые османы, он уже хлебнул от них немало лиха...
— Поскорее, торопись, сынок! — повторял он и уже сам больше задерживал сборы, чем помогал им.
«Ну, я уйду, доберусь как-нибудь до русских — мне ведь сделать это легче, а как же она? — думал Андреа. — Что станет с нею? А если ее все же вынудят выйти замуж за француза? Она сказала мне, что теперь уже ничего не боится. Что расстроит помолвку. И что теперь вообще все будет по-другому. Да и консул, если он порядочный человек, после такого скандала сам должен отказаться от нее», — рассуждал он, раздираемый болью и страхом.
Он вынул из тайничка в своей комнате револьвер, хранившийся с комитетских времен, рассовал по карманам патроны, положил в сумку с вещами русский словарь брата и истрепанный томик стихов, с которым ему не хотелось расставаться. Взять карту? Нет, не стоит, он достаточно хорошо изучил местность... Ах, если б у него был какой-нибудь портретик Неды или же хоть какая-нибудь подаренная ею вещица! Но как только он подумал о Неде, сразу же все, что произошло, снова молнией пронеслось в его мозгу, обдало его горячей волной, заставило вздрогнуть. Он кинулся к окну и прильнул к стеклу лбом. Но дом Задгорских был погружен в темноту. В своей ли она комнате или же ее заперли где-нибудь внизу? «Люби меня... Люби, как я люблю тебя!» — беззвучно твердил он, весь отдавшись нахлынувшему на него чувству, пока кто-то не коснулся его плеча. Он обернулся.
Это была мать.
— Торопись, Андреа. Время летит, сынок... Ох, как все это тяжко.
Она опустила голову ему на плечо и заплакала.
Он сказал ей, чтоб она не горевала, что скоро они с Климентом и Костой вернутся и что тогда для всех них действительно начнется новая жизнь. Он говорил и не чувствовал, что и из его глаз текут слезы. Потом он попросил ее присматривать за Недой; он доверил матери свои чувства, потому что ему казалось, что мать одобряет его выбор.
— Ну что же вы мешкаете, о чем разговор ведете? — прервал его отец, стоявший на пороге. — Да ты что, жена, хочешь, чтоб его тут сейчас жандармы сцапали?
Слова его испугали мать. Она поцеловала Андреа, перекрестила его. А он, такой всегда непокорный, такой сорвиголова, не признающий ничего на свете, как все о нем говорили, обнимался с Жендой, с сонным Славейко, с отцом, всхлипывал так же, как они, охваченный мрачными предчувствиями, утирал смущенно слезы.
— Ну все! А то вы меня словно на войну провожаете! — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Вот и я с вами слезу пустил. Ну, прощайте, отец, мама... прощайте!..
— Прости нас, сынок, — сказал отец и поцеловал его в лоб. — В добрый путь, Андреа. Дай господь нам свидеться. А что было, то, значит, должно было быть.
Андреа перекинул через плечо сумку, отворил ворота, внимательно оглядел площадь и вышел. «А что было, то, значит, должно было быть, — повторил он с каким-то новым, не знакомым ему прежде чувством облегчения. — Подумать только, а ведь это мне так отец сказал!» Он поглядел на темное окошко Неды и, словно боясь самого себя, торопливо зашагал по той же самой дороге, по которой когда-то к ним пришел его комитетский товарищ Дяко.
***Пока Андреа добирался до окружавшего город рва, мысли в его разгоряченном мозгу все время вертелись вокруг только что пережитого. Он припоминал в их последовательности детали происшедшего, восстанавливал в памяти от начала до конца сцену у колодца во всех ее подробностях, неистовые крики Радоя и его сына, их ожесточение, смысл которого сейчас ему казался вполне понятным. Лишь когда он спустился по заснеженному обрыву на черное, обледеневшее дно рва, а затем вскарабкался с неожиданной для самого себя ловкостью по его противоположному склону, он вдруг понял, куда направляется и что его ждет впереди. Пораженный, он даже остановился: наконец-то он отправился туда, где ему давно уже надлежало быть.
Андреа выбрался на разбитую колесами подмерзшую дорогу. Ветер усилился, он поднимал снежные вихри и залеплял глаза. Андреа трудно было определить направление. Успеет ли он добраться затемно до укреплений в Банишоре, чтоб свернуть на восток? Который теперь может быть час? Он вытащил часы, попытался узнать время, но ничего не мог разглядеть.