Филипп Задгорский уже, видно, сделал свое черное дело, и жандармы, наверное, перетрясли весь дом. Как это я не догадался послать маму и Женду к Филаретовой? Как только подумаю, что могут натворить эти дикари... И во всем виноват Филипп — в душе Андреа снова поднялось озлобление. Ее брат! Надо было сразу же пойти следом за ним. Одна пуля, и он расплатился бы за все! Но теперь уже поздно. Поздно, это ясно! «Но что, если у нас действительно случилось уже такое несчастье... И почему поздно? Ведь я их знаю! Ленивый народ! Кто из них поднимется ночью с постели? И даже когда идут на худое дело, и то не спешат. Вернусь!» — решил вдруг он и, не колеблясь больше, свернул с дороги на виноградники и вскоре увяз в мягком снегу. Он понял, что уже не сможет найти то место, где перебирался через ров. Он его и не искал. Со злобным безрассудством, целиком доверившись инстинкту и слепой удаче, он ринулся обратно. Оказавшись снова по ту сторону рва, Андреа сразу же кинулся бежать — город он знал хорошо. Задыхаясь, в распахнутой одежде, он мчался по пустым белым улицам, не думая ни о патруле, ни об ищейках, на которых мог каждую минуту нарваться.
С трудом переводя дыхание, шатаясь от усталости, пробежал он последние двести шагов до Куру-чешмы. Оказавшись наконец там, он увидел, что опоздал. Перед воротами их дома стояли конные жандармы. Целый взвод. И, видно, уже долго. Лошади нетерпеливо били копытами по булыжной мостовой. Слышались голоса, смех. Кого-то ждали.
«Что же теперь делать? Ведь их так много... А что будет, когда они убедятся, что меня нет там... Не верю, нет, не верю, что они настолько подлы», — успокаивал он себя и, крадучись, все ближе подходил к дому, но хоронясь, чтобы не быть обнаруженным.
Кто-то вышел из широко распахнутых ворот. Их офицер. Следом за ним... нет, он не хотел верить своим глазам. Он подошел еще ближе, прильнул к стволу большого платана, впился глазами... Он и в мыслях не мог даже представить себе этого. Но чего они хотят от старого человека?.. Растерянный, испуганный Андреа беспомощно глядел, как уводят его отца.
Долго он стоял так не шевелясь, пока с их двора не донеслись громкие рыдания и с грохотом не захлопнулись ворота. «Что там еще произошло? Что там еще произошло? — повторял он, словно того, что он уже видел, было мало. — Надо идти к ним! — Но он как будто окаменел. Как он посмотрит им в глаза? Как скажет: “Я был улице, видел, как уводили отца”. — Теперь они все из-за меня страдают. И отец попал в темницу из-за меня, — с отчаянием и злобой подумал Андреа. И вдруг безо всякой видимой связи его озлобление перебросилось на Неду. Ведь все это принесла их любовь. — А причем тут Неда?» — тотчас же опомнился он.
Но тут Куру-чешма снова огласилась цоканьем копыт. Возвращаются! Он хотел было перебежать от кофейни хаджи Данчо в самых темный угол площади, но увидел, как из боковой улицы выехал фаэтон с флажком английской военной миссии и в нем сидел Филипп Задгорский, а чуть поодаль за фаэтоном следовали двое конных османов.
От ярости и отвращения Андреа позабыл об осторожности. Он сделал еще несколько шагов, подождал, пока фаэтон остановится у дома Задгорских, вытащил револьвер, прицелился и выстрелил. Раздался крик. Конь взвился, встал на дыбы. Андреа выстрелил второй раз, третий. Раздались ответные выстрелы. Он вдруг опомнился. Страх пронизал его, он повернул обратно и побежал. Вдогонку ему неслись крики и цоканье копыт.
Он бежал изо всех сил, он никогда и не думал, что способен так бегать. Искал улочку, чтобы шмыгнуть в нее, дом, чтобы укрыться, двор, чтобы перебежать через него, оказаться подальше от преследований. А между тем уже почти рассвело. Вдогонку ему неслись крики. Он слышал зловещий лай псов. Казалось, за ним гонятся по пятам, а он никого не видел. Куда? Куда скрыться? Он добрался до гетто и бежал под его брезентовыми навесами, отяжелевшими от снега, по смрадным лабиринтам, которых прежде так старательно избегал. Стороной обошел одну синагогу, потом вторую, перебрался через изъеденную временем каменную ограду старого караван-сарая и свалился в изнеможении. Отдышавшись, он огляделся и понял, что находится на улочке, куда выходит задний двор шантана. К Мериам! В эту минуту только она может спрятать его. Он поднялся, пошатнулся и снова упал. Тогда он пополз... Туда, туда, к ней, у нее он укроется до вечера. Постепенно к нему вернулись силы, и он поднялся. Перебрался через развалины сгоревшей части здания. Бросил снежком в маленькое окошко наверху, и, когда в тусклом свете раннего утра показалась голова сонной Мериам, он, сложив воронкой ладони, поднес их к губам и крикнул по-французски: