— Мирон Потапович! — обнаружил он наконец усатого унтера Иртенева. — Куда, брат? Куда вы направляетесь?
Коста всячески показывал строгому Иртеневу, что забыл о прошлом недоразумении, но тот продолжал относиться к нему с неприязнью. Причиной был кошелек Косты — когда унтер вернул его Косте, в нем не доставало золотой лиры и Коста бесцеремонно потребовал вернуть ее. Теперь в ответ на его взволнованные вопросы унтер-офицер лишь кивком головы указал куда-то вперед. Но в ту же минуту из шеренги до него донеслись знакомые голоса. Его окликали кривоногий Фрол, и Иванушка, и красавчик Тимофей, и басовитый Моисеенко. Они говорили, что уходят, что пришел приказ выступать то ли на Правец, то ли еще куда и что вообще прощай, дорогой Коста, будь здоров. Они кричали ему, протягивали на прощанье руки, а он шел рядом с ними. На глазах у него были слезы, и он им что-то говорил на своем смешном русском языке. Все шел и говорил.
Так он дошел с ними до покрытого грязью шоссе. А когда полк направился к Орхание, он вдруг решил проводить друзей до самого городка. Он подумал: «Там я и брата встречу — он в штабе, я ведь это знаю. А может, я встречу его еще и по пути, чего мне дожидаться его здесь?» И он продолжал идти с полком.
В штабе один из переводчиков сказал ему, что доктор Будинов здесь был, но ушел. С тех пор прошло уже несколько часов. Ушел? Куда же ушел? Ведь он его не встречал. Задержался где-нибудь в Орхание, чтоб пообедать или поговорить с кем-нибудь... Все еще уверенный, что он его встретит, и с мыслями о друзьях из Псковского полка, с которыми он только что расстался навсегда, Коста направился к постоялому двору Петко Думбаза, где он уже бывал с братом в тот вечер, когда они ходили показывать полковнику Сердюку тропу. В корчме было полно крестьян и свободных от нарядов русских солдат. Стояла такая духота, что, пока Коста добрался до загородившегося стойкой хозяина, бледного до желтизны, издерганного старика, он весь покрылся испариной.
Хозяин знал Косту — до войны он не раз останавливался у него, но Климента не помнил.
— Но как же ты можешь не помнить его, Думбаз! — удивился Коста. — Ну-ка... Припомни. Ведь мы сидели с ним вон за тем столом. Доктор он, доктор!.. Такой красивый мужчина...
Красивых мужчин много, а Петко Думбаз не женщина, чтобы заглядываться на них. Но он сразу же вспомнил, что днем к нему в корчму заходил какой-то доктор болгарин.
— Он только что уехал на линейке.
— Что? Уехал?
— Да, уехал. Вспомнил. Да, да, вспомнил. Я как раз тогда отлучился... — Петко стал рассказывать, куда ему надо было срочно съездить. — Так вот, когда я возвратился... Такой красивый мужчина, верно? Сел на линейку, они ведь каждый день доставляют сюда раненых и возвращаются... И я слышал даже, как он сказал: к вечеру мы в Этрополе будем!
«Этот хозяин тронутый какой-то, — бормотал про себя Коста, пробираясь к выходу. — К чему Клименту ехать в Этрополе?.. Чего ради? Он меня предупредил бы... Если бы это был Андреа, тогда понятно, но Климент!.. — Он вышел из постоялого двора, и опять его стали грызть сомнения. — Хорошо, но ведь Петко сказал, что это был доктор, и верно описал его... И слышал даже, что тот говорил, черт подери!..»
— Эй! Ты с каких пор здесь болтаешься, давно? — крикнул он молодому парнишке, продававшему салеп, — их несколько вертелось возле постоялого двора, позвякивая бидонами и кружками.
— Берите салеп! Есть горячий салеп! Обжигает! — подбежав, стал нахваливать свой товар парнишка.
— Обжигать обжигает, а огня не видать! Ну, налей мне кружечку... А ты давно уже здесь?
— С самого утра, земляк! Вон там, в сараюшке варим его…
— Ты смотри, какой бедовый! Значит, хорошо выручаете. У вас что, компания?
— Братья мы, — пояснил парнишка и протянул ему жестяную кружку, над которой поднимался парок.
Коста залпом опорожнил кружку, и его горло, пищевод, желудок сразу же обожгло, защипало. Он постоял с минуту, наслаждаясь теплом, потом сунул руку в карман, чтобы заплатить, и спросил:
— Слушай, сюда не заезжала... Ну, как это называется, что раненых возят? Линейка, что ли?
— В обед приезжали много... Уехали. В Этрополе! Пустые.
— Пустые, говоришь? Совсем никого в них не было?
— А может, и был кто. Эй, Дончо! — позвал продавец брата, такого же, как и он, паренька, с пушком на губе, согнувшегося под тяжестью большого бидона с горячим напитком. — Слушай, я никак не припомню, был кто в линейках, ну в тех, этропольских?
— Да, кажется, один братушка был, офицер, и еще один наш... кто-то сказал, что он доктор.