Навстречу им выбежал солдат, чтобы принять верхнюю одежду. Климент смутился. Он все еще был в турецком офицерском мундире и боялся, что привлечет к себе взгляды присутствующих. Но он ошибся. Все были поглощены своим занятием. Одни играли в карты, другие увлеченно разговаривали, третьи потягивали из высоких бокалов шампанское или же тихонько подпевали музыкантам. И только какой-то увешанный орденами старичок, который сидел в углу, как показалось Клименту, заинтересовался им — он все время, прищурившись, глядел на него. Но когда Климент подошел к нему ближе, то увидел, что старичок спит.
— А, князь! Ксения! Мы давно вас ждем! Ваше сиятельство, проходите, присаживайтесь рядом с его высочеством! — встретила их веселыми возгласами самая многочисленная компания, расположившая на миндерах.
— Опаздываете, князь! Что с вами произошло? — сказал генерал, которого назвали «ваше высочество». — Садитесь... Дайте место своему начальству, Граббе... Подвиньтесь еще немножко, а Ксения сядет возле меня... Как поживаете, Ксения Михайловна? — взяв руку молодой женщины и задерживая ее, спросил он. — Все раненые, больные... Вы по сей день в своем лазарете? Николай, ведь эдак невозможно, вам необходимо позаботиться!
— А может быть, он уже позаботился, ваше высочество! — неопределенно и кокетливо сказала Ксения.
Мужчины рассмеялись, а две дамы, находившиеся в этой компании, — добровольные сестры милосердия баронесса Тизенгаузен и мадемуазель Кабардо — обменялись насмешливыми взглядами. Это не смутило Ксению. Зная, что смех и улыбка ее красят, она вся засияла и опустилась на миндер возле его высочества, поведя по привычке красивыми плечами и продолжая разговаривать с ним.
Принц Ольденбургский, командир первой бригады первой гвардейской дивизии, в которую входил полк князя Оболенского, был значительно моложе остальных генералов. Это был бритый, с усами а ля Бисмарк белолицый блондин какого-то платинового оттенка, выдававшего его немецкое происхождение. И хотя голубые глаза принца улыбались вполне дружелюбно, Клименту при мысли, что для развлечения именно этого человека он доставлен сюда, казалось, что во взгляде их проскальзывает что-то надменное. Принц говорил громко, чеканя каждый звук.
— Кого я вижу? Гавелог! Бог мой, когда же это вы успели вернуться? — спросил по-французски князь Оболенский скорее удивленно, чем обрадованно, того, кто сидел по другую сторону стола, заставленного бутылками, и разговаривал со смуглой мадемуазель Кабардо.
Князь сел на миндер рядом с Ксенией. Как и она, он сразу же забыл про Климента, который остался стоять в стороне, весь горя от смущения и обиды, дожидаясь, когда они вспомнят о нем.
— Всего лишь два часа назад, князь. И как видите, в клуб успел раньше вас!.. — живо ответил Гавелог.
— Ну конечно же! Ведь не напрасно же вас зовут Одиссеем! Но расскажите, расскажите петербургские новости. Как государь император? Видели ли вы Долгорукого? А Алексея Александровича? Поправился ли он? А как граф Тотлебен? Надеюсь, вы были на обеде у великого князя и имели возможность встретиться со всеми? — засыпал его вопросами Оболенский.
Казалось, в нем не столько говорило любопытство и нетерпение, сколько просто приятно было называть имена своих знакомых. Англичанин только кивал: да, да, все было именно так, и в главной квартире он видел всех...
Мистер Гавелог был удивительно красив. Чем-то он походил на Байрона (хотя остряк Граббе окрестил его Одиссеем) и даже подражал ему своей прической и артистической манерой одеваться. Он давно уже находился при штабе Западного отряда, и, так как был в приятельских отношениях с принцем Ольденбургским, ему разрешалось даже объезжать позиции, что приказом Гурко было категорически запрещено иностранным корреспондентам. Гавелог представлял тут «Таймс». Он писал также книгу о войне и потому время от времени обращался за советами и разъяснениями то к одному, то к другому генералу. Но он никогда не бывал докучлив. Природное остроумие делало его желанным собеседником. Его дружба с двоюродным братом члена императорской фамилии льстила офицерам, с которыми он общался. Доходило даже до того, что Гавелог порой заявлял шутя: «Прошу вас, господа, не говорите этого в моем присутствии! Ведь я же англичанин и, значит, симпатизирую султану. А может быть, я даже его агент!..» Обычно эта шутка в английском клубе вызывала взрыв смеха. Потому что действительно смешно было предположить, что такой изысканный, щедро одаренный во всех отношениях джентльмен мог бы служить этим ретроградам и невеждам туркам.