Натали: Вы Леди Баг.
Молчание.
Натали: Это было трудно. Хотя вы вместе с месье Эдрианом регулярно пропадали именно тогда, когда Леди Баг и Супер-Кот спасали Париж. Но я догадалась.
Маринетт: Когда же вы догадались?
Натали: В ту ночь.
Молчание. Маринетт садится за стол.
Натали: В Сочельник вы решили принести к месье Агресту полугодовалого внука. А на обратном пути на вас напали. Вы перевоплотились и отбили у злодеев Алекса. Только сражаться с ребёнком на руках не могли, и оставить его было негде, кроме как у его дедушки. Тогда вы разрушили стену.
Маринетт: (едва слышно) Нет. Мы не собирались, это было случайно. Эдриан уходил от удара и неточно рассчитал прыжок. Он сам тоже мог погибнуть, потому что взрыв произошёл совсем рядом. Чудо, что он и Алекс остались невредимы.
Натали: Именно тогда у вас пропало молоко. Вы не могли кормить ребёнка. Вы бы сидели целые дни в больнице, у палаты Габриэля, если бы не дети. Это было не просто волнение о свёкре, члене семьи. Это была вина за то, что вы не сумели спасти и его, хотя были рядом.
Маринетт: Я была абсолютно не в форме после родов. Это объяснение, но не оправдание. Если бы месье Агрест не укрыл собой Алекса…
Натали: Разумеется, невозможно было требовать от вас всей… техничности. Да ещё и с ребёнком на руках.
Маринетт: Нет, Натали! Неважно, что происходит в нашей жизни, Париж всегда в опасности. В любой момент мы должны быть готовы защитить чужие жизни. Цена наших ошибок слишком высока.
Натали: Но, может, нельзя было избежать того несчастья! Может, во всех других случаях исход был бы куда более ужасным. А вы терзали себя…
Маринетт: (перебивает) Мы могли, Натали. Самое страшное, что мы могли этого избежать. (Пауза.) Нам пришлось дважды использовать суперсилы, для этого нужен был перерыв. Мы могли закончить его раньше и раньше переместиться на соседнюю улицу. Тогда можно было бы их удержать, не дать им пустить в ход взрывчатку. И я не знаю, было бы страшнее, если бы вместо месье Агреста пострадал кто-то другой. Месье Агрест уже расплачивался за нашу глупость. За то, что я не додумалась снять талисман Бражника вне зоны видимости камер «Republic Palace». Мы причинили столько боли любимому человеку… Я твёрдо решила, что он больше никогда не будет страдать из-за нас. И он пострадал.
Натали: Он спас внука. Он показал всем, что он не злодей, что в его сердце живёт любовь, приняв мальчика и защитив его.
Маринетт: Да, он защитил. И вместо наших объятий его ждал холодный пол камеры, припорошенный снегом. А потом восемь лет комы.
Маринетт опускает голову на стол. Натали подходит ближе.
Маринетт: (не поднимая головы) Реабилитация. Ожесточённое противостояние собственной слабости. И слепота.
Натали: Мадам, вы отказались отключать аппараты искусственного жизнеобеспечения, чтобы оставить ему шанс выжить и вернуться. И он вернулся. Он почти сразу всё вспомнил, он заново выучился ходить за год. Это победа, в которую никто не верил и которая наполнит любое сердце счастьем.
Маринетт: Да, Натали, я счастлива. Но разве это избавляет от того стыда, с которым мы впервые подходили к его кровати? Стыда, от которого боишься взглянуть в глаза… И одновременно мечтать о том, чтобы было куда смотреть, пока стыд прожигает тебя насквозь!..
Поднимает голову, её глаза влажные.
Натали: Он любит вас больше всего на свете. Он никогда бы вас не прогнал.
Маринетт: Я знаю. (Всхлипывает.) Я была готова к тому, что он будет зол или обижен на нас. Станет ругаться самыми скверными словами, орать…
Натали: И он орал и ругался?
Маринетт: Да… (Улыбается.) Он орал на всю палату, когда мы предложили наши глаза для пересадки. Он орал так, что мне казалось, будто оконное стекло не выдержит и разобьётся на тысячу осколков. А я стояла и плакала, потому что он простил… И ещё потому, что боялась, что врач прогонит нас, так как мы нарушаем покой пациента. Но нас не прогнали. Врач сказал, что если человек, который был не в силах пошевелить и пальцем, стучит кулаком по тумбочке со всей силы, то он обязательно поправится.
Натали: Вне всякого сомнения, у него нашлись силы, чтобы обнять своих несносных подлиз.
Обе улыбаются сквозь слёзы.
Маринетт: Спасибо вам, Натали.
Натали: За что, мадам?
Маринетт: За то, что вы рядом с ним. Это не всегда легко, но вы…
Взгляд Натали моментально холодеет.
Натали: Я полагаю, это было ошибкой.
Маринетт: Ошибкой?
Натали: Да, ошибкой. (Отстраняется.) Я думала, что всё будет иначе, но я не могу больше. Терпеть это просто невозможно.
Маринетт: Натали…
Натали: Не надо, мадам Маринетт. Вы… всегда такая… Верите до последнего… не опускаете руки… Даже когда ваша жизнь была сущим адом, вы не отказались от розовых очков из пуленепробиваемого стекла. Но вам, наконец, стоит принять, что некоторые вещи исправить невозможно. И первая вещь в этом списке — его (указывает на дверь спальни Габриэля) характер!
Маринетт: Натали, я знаю!
Натали: Вы не знаете! Вы его не знаете! Вы — девочка, которую почти некому пожалеть и в которой ещё не вытравили веру в счастливый конец; вы — противник, способный уложить его на обе лопатки и диктовать свои условия. С вами он будет держаться так, как вам будет приятно. Он балует вас, позволяет за собой ухаживать, улыбается, когда вы входите в комнату, даже если в его душе в этот момент лишь боль и отчаяние… А я вижу его настоящего, его страдающего, страдающего каждый миг и каждый час. Я вижу, как он сжимает подлокотники кресла всякий раз, как вы с мужем уходите спасать Париж, чтобы не зарыдать от страха за вас. Я вижу, как он смеётся, зная, что если он заплачет, то вы ради него отправитесь сворачивать горы на край света или будете плакать с ним вместе, а ему хочется перебороть это в одиночку, самому. Я вижу, как, уходя в свою комнату, он становится собой, сбрасывает маску человека, который сумел пережить всё, что с ним случилось, и твёрдо улыбаться сегодняшнему и завтрашнему дню. Он делает это, чтобы Эдриан и вы видели, что ваши восемь лет мучений, терзаний совести и огромных денежных выплат за аппараты искусственного жизнеобеспечения прошли не зря. Он оставляет Эмилии и Александру воспоминания, что согреют их в любую, даже самую злую минуту. А какой ценой даются эти воспоминания, ни один из вас не задумывался ни разу.
Маринетт: (горестно) Восемь лет врачи твердили то же самое. Восемь лет они советовали отключить его от аппаратов. Говорили, иная жизнь бывает хуже смерти, мы только мучаем его. Мы надеялись, что это не так.
Натали: Вы ради себя спасали его? Чтобы ваша геройская совесть была спокойна?
Маринетт: Никогда, никогда она не была спокойна! Иначе бы мы и не пытались исправить всё, что случилось по нашей вине! Не говорите, что предпочли бы похоронить его тогда! Я вам не поверю!
Натали: Не знаю, была бы смерть спасением от его физических мучений. Но она была бы спасением для него — ото лжи, для вас — от иллюзий, а для меня — от страданий!..
Маринетт: Натали, вы любите его, и вы обижены на него.
Натали: Я очень обижена. И я сомневаюсь, что люблю.
Маринетт: Скверный характер — не повод не любить. Любят просто так.
Натали: Скверный, ха! Он бережёт вас, он ценит вас, он никогда не скупится на доброе слово, а каждое дурное взвесит сотню раз, прежде чем сказать. А когда мы остаёмся наедине, из него извергается поток язвительности, желчности и злобы. Извергается на меня. Я не виню его за то, что он испытывает, за то, что он хочет побыть собой, но любить человека, который лишь бьёт по твоим самым больным местам…
Маринетт: (перебивает) Вы не на него злитесь! То есть, на него, но причина во мне! (Опускает голову.) Это по моей вине он страдает. По моей вине он скован, по моей же вине не может выплеснуть свои эмоции на тех, кто и повинен в их возникновении. Я причина ваших несчастий. (Поднимает голову.) Поэтому прошу, Натали, не бросайте его.