По морщинистому лицу матери катились слезы.
— Послушай свою мать, не ходи туда… Там сыро, холодно. Не мучай себя и нас, не мучай, сынок… Тебя убьют.
— Не беспокойся, мама, я не один, нас много там, — разволновался Петька и обратился к отцу: — Правда, тятя, там не так страшно? Ты ведь спускался в каменоломни. Жить все же там можно?
— Можно… — едва выговорил отец.
— А как ты, тятя, смотришь, верно я поступил?
— Воля твоя, сынок, — угрюмо ответил отец. — Взялся за дело — доводи до конца. Только не лезь там зря. А я… я бы тоже пошел… Да уж стар. Я буду рыбу вам ловить. А в солдаты не гожусь — стар… Ну, с богом, сынок!
Крепко схватив Петьку и уткнувшись в его плечо, тихо плакала мать…
Когда Шумный прибежал в каменоломни, туда уже пришло из ближайших деревень много людей, особенно из Старого Карантина и Солдатской слободы. Они приносили с собой поржавевшие ружья, патроны, продукты. От партизан-разведчиков поступили сведения о движущихся из города и крепости неприятельских колоннах солдат.
Невзирая на преимущества противника, партизаны не прятались в подземелье, а укреплялись в самых удобных и выгодных для встречи с неприятелем местах.
На одном из высоких курганов, стоявшем недалеко от шоссейной дороги, где было главное укрепление партизан, находился Дидов. С ним были Байдыков, Мышкин, Коськов, Слесарев и Шумный. Разговор шел о предстоящей схватке.
— Ну что ж, — говорил Дидов, — раз начали, стало быть, надо сделать все, чтобы удержать в своих руках инициативу. Чего бы ни стоило нам, но нужно опять заявить о себе! Если отобьем их, то тогда еще раз взбудоражим население. Люди убедятся в нашей боеспособности. А белогвардейцев это совсем собьет с панталыку.
В эту минуту на обрыве, прямо над их головами, остановился всадник на порывисто дышавшей, взмыленной вороной лошади.
— Кто это? Кто?
— А! — закричал лихой всадник, дернул поводья, и лошадь поднялась на дыбы, рванулась в сторону и мигом скрылась за обрывом, но через несколько минут очутилась в карьере и стрелой понеслась прямо к командирам.
— Кто это? — проговорил удивленно Дидов.
Дикая, взмыленная лошадь поднесла к Дидову чернявого бойкого человека в круглой барашковой шапке и в старой черной бурке.
— Вай-вай, аркадаш Дидов! — с захлебывающейся радостью выкрикнул всадник и легко соскочил с лошади. — Это ми… ми, Али Киричаев. — Он схватил руку Дидова и припал к ней лбом.
Дидов пристально смотрел на Киричаева, что-то, видимо, припоминая.
— Постой, постой… Ты со мной перебрался из Тамани сюда через пролив! Тикали вместе от казаков?.. Так ведь?
— Вай-вай! Хорошо нашла я тебя, Дидов! Помогай мне, бедный татарин! — взмолился Киричаев и вдруг отшатнулся, вытаращив на Шумного свои черные огненные глаза, как будто испугался его. Потом с какой-то кошачьей легкостью подскочил к нему. — Петька! — Схватил его руку и приложился к ней лбом. — Всех я нашла. О, карош русски люди, принимай меня, бедный татарин, в свою армия! Я джигит… я кавалерия буду у вас…
Дидов, хмурясь, спросил:
— А где ж ты был до сих пор?
Киричаев быстро отмахнулся обеими руками.
— Эх, аркадаш, товарищ Дидов! Я против помещик, буржуй, мое сердце — пролетарский сердце. Я теперь крепко знай, что Абдулла Эмир — враг бедный татарин. Я к тебе пришел. Ваш красный люди — мой душа, мой брат, мой сердца, — и он коснулся рукой груди.
Мышкин многозначительно посмотрел на Байдыкова.
— Одиночка, — сказал он.
Киричаев, услышав, живо возразил:
— Нет, дорогая товарищ, еще есть бедный татарин, он тоже хочет советский власть. Он придет сюда… Я ему скажу, и он придет сюда.
— Да, закрутили вам головы ваши мурзаки, — сказал Мышкин.
— Верно, — горячо подхватил Киричаев, — очень много наш татарский помещик обманул свой бедный татарин! Ну что будешь делать, когда люди слепой, аллах боятся! Темный люди, все боится помещик…
Киричаев рассказал историю своих скитаний, после того как он переехал из Кубани с Дидовым на лодке в Крым. Подробно передал, как он скрывался в горах, поймал эсера Войданова и Абдуллу Эмира, приехавших к морю охотиться, и как потом отпустил на волю эсера и бросил мурзака Абдулу Эмира с обрыва и считал его разбившимся насмерть.
— Ну вот, пожалел их, а они вон, подлецы, что теперь делают! — с упреком бросил Петька.
— О, товарищ, — воскликнул Киричаев, перебивая Шумного, — я теперь все знаю! Мы крепко будем бить, бить буду свой Абдулл Эмира! Все помещик будем бить. Возьми меня на свой отряд, — обернулся он к Дидову. — Я не хочем сидет там, на гора, прятай больше не буду свой голова. Принимай меня, я верная татарин.