— Вот я-то и прислан сюда обсудить с тобой все эти дела. — Ставридин вынул из кармана папиросную бумагу и подал ее Дидову. — Это тебе от Военно-революционного штаба.
В письме была изложена просьба выделить часть денег, взятых у Окорока, для организационных нужд штаба.
Дидов прочитал и взорвался.
— А ежа под задницу ваш штаб не хочет?! — рявкнул он так, словно бухнул из обреза. — Ишь хлюсты какие! Что я им, Окорок? Надо вам на нужды — возьмите у него, у помещика. А я давать никому не буду! Это деньги отряда! А потом — я не знаю, кто у вас там, кому давать? Что вы, помещиков жалеете? Так кумуйтесь с ними, как эсеры! Ну, в общем, я не знаю там никого, я знаю свой отряд. Ишь умницы, дай им денег!
— Так, значит, ты не веришь ни мне, ни Военно-революционному штабу?
— Не верю!
Ставридин спокойно сказал:
— Ну, если так, ладно. Не веришь — не нужно. Я ухожу и доложу, что Дидов не хочет никого знать. Он действует так, как ему хочется, никому не подчиняется, никому не верит и никого не признает… и не нуждается в помощи… Советская власть ему не закон!
Дидов сжал зубы и нахмурил свои густые брови.
Партизан Данило, тот, что был похож на цыгана-барышника, с тесаком на животе, поглядывал на Дидова огненными глазами. Данило, видно, хотел что-то подсказать, но Дидов не смотрел на него, хотя и чувствовал на себе его взгляд.
Байдыков и Мышкин высказались за отпуск денег штабу, Григорий долго сопел, а потом не выдержал:
— Так же нельзя, Степан. Штаб — это голова. Это военная власть всего движения. Ей надо подчиняться… Мы помогать должны… Деньги я предлагаю выдать штабу без разговоров.
Данило схватился за свою кучерявую голову, охнул:
— Комиссары подберут тебя… подберут…
Дидов засопел, кашлянул, вздохнул и, подняв голову, сказал, запинаясь, брату:
— Ну, вот что, каптенармус… значит, приказываю… стало быть, выдай деньги!
Шумный очень обрадовался, услышав это приказание.
Когда Ставридин уходил, была уже ночь.
Петька провожал его далеко в степь.
— Ну, Петяй, и командир же у тебя! — сказал с огорчением Ставридин на прощание. — Ну и мужик, мать моя фисгармония, облом!.. Хотя бы вы его обтесали маленько, по-пролетарски, право… этак ведь и до греха недалеко.
Долго что-то не спалось Шумному. То ему казалось, что по всему подземелью бродят какие-то тени и подстерегают в этой жуткой черноте. Лезла всякая ерунда в голову: будто все эти подпоры, на которых лежит невероятно большая тяжесть земли, не выдержат, земля обрушится всей своей громадой и завалит партизан. Он вспомнил, как страшно было ему в тот день, когда он спускался сюда. Временами ему хотелось выскочить наверх и без оглядки «лупануть» обратно в город. Теперь ему думалось, что от бегства его удержало то, что там, в городе, его ожидала смерть, как ожидала она многих партизан, объявленных вне закона. Здесь было единственное место, где можно жить и откуда можно наносить удары по врагу.
Шумный вспомнил теперь, как среди пришедших сюда крестьян некоторые не могли выносить этой подземной жизни. Один мужичок, в коричневом полушубке, забился в угол и жался там, озирался, всматривался в темноту и крестился. Другой, седенький старичок, тихо плакал, поминутно поглядывал на потолок и просил бога о спасении.
Дидов безнадежно махнул рукой и говорил:
— Таких надо отсевать! У кого гайка слаба, отпускайте сразу. Пусть идут домой и на печке ловят блох у своих баб…
Перед глазами Петьки вставал образ Киричаева и Ани. И хотя Киричаев спас Аню, Петька почему-то не мог относиться к нему хорошо. Может, потому, что Киричаев все время был в подавленном состоянии и сторонился людей, словно все для него здесь были чужими. Шумный заметил, что Киричаев стал таким после расстрела взятого в плен татарина-офицера, прибывшего сюда из Симферополя с полуэскадроном татар на подмогу белым. Офицер держал себя нагло. Киричаев стоял за толпой бойцов и поглядывал исподлобья на офицера, слышал, как тот заявил партизанам, что татарам не нужна советская власть, что Крым — для крымских татар.
Не верилось Петьке, что такой горячий, лихой джигит, как Киричаев, мог испугаться подземелья и так раскиснуть.
Только начали отходить от Петьки все эти беспокойные мысли и он стал уже засыпать, как прибежавший к Дидову партизан разбудил его. Партизан сообщил о появлении белых разведчиков…
На восходе солнца белогвардейские части пехоты и кавалерии с севера, запада и юга сомкнулись в кольцо и быстро окружили каменоломни. У большого старокарантинского кладбища, обнесенного высокой каменной стеной и находящегося в двухстах саженях от каменоломен, спешилась казачья сотня.