Часовые прислушивались, как бурят над их головой целыми часами. Слышали, как подкатывают бочонки. Затем наступала тишина, слабый топот ног убегающих белогвардейцев. Значит, зажжен фитиль. В это время часовым надо было как можно быстрее убегать в глубь каменоломен. Иначе смерть неминуема: вывернет руки, ноги или придавит оборвавшимися пластами.
Когда люди приходили в себя, они слышали, как унесенные вверх взрывом камни падали обратно, стуча по крышам каменоломни, точно сверху сыпался какой-то гигантский град.
Девять суток белые держали каменоломни в осаде. Люди оставались без воды, без хлеба. Партизаны питались немолотым зерном, ели сырое мясо; бродили в разорванной сильными взрывами воздуха одежде, изнемогающие от жажды, худые, закопченные, обсыпанные известняком, с черными, блестящими от копоти лицами, ослабевшие, как после тяжелой и изнуряющей болезни.
— Ой, исты хочется!
— Пить…
— Ой, печет… сил нет…
— Пить…
Смерть все чаще выхватывала из рядов партизан одного за другим.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Ковров собрал командиров, политработников обоих отрядов и предложил, пока еще есть силы у людей, попробовать вырваться из кольца белых, уйти в Аджимушкайские каменоломни. Он изложил свой план. Шаг был рискованный, но другого выхода не было. Все знали, что при таком положении дел можно потерять на этом двадцативерстном переходе двухсотенный отряд замученных и полубольных людей.
Партизаны надеялись на ночь. Темнота поможет им, тем более что белые не знали численности партизанского отряда и боялись его.
Ковров попросил Дидова и Базалева приготовить отряд к вылазке.
Мрачное подземелье ожило. По туннелям замелькали огоньки коптилок. Кое-где на перекрестках запылали костры; тревожно поползли от них по галереям клубы голубого кизякового дыма; россыпи искр вихрем отрывались от костра, ударялись о мокрые потолки и не гасли, мешались в гривах дыма, устремляющегося к выходам.
Гул человеческих голосов наполнял подземелье.
Ковров, оставшись в тупике, где происходило совещание, скатал свою шинель и, отдыхая на соломе, обдумывал предстоящую вылазку. Сжевав горсть прелой пшеницы, он с каменорезом ушел туда, где был назначен сбор отрядов.
Партизаны собрались в широком и длинном туннеле, освещенном большим количеством коптилок, прикрепленных к стенам. Бойцы возбужденно разговаривали, перекликались, и все кругом нетерпеливо гудело каким-то особым волнением. В мутноватом свете колыхались стволы винтовок, поблескивали штыки, на спинах вздувались сумки, шинели, овчинные полушубки, мешки, и всюду блестели пулеметные ленты. В самом центре над фуражками, папахами, шапками алело боевое знамя отряда.
Глаза Коврова скользнули по бойцам, выстраивающимся вдоль стены. Люди были оборваны. Почти у каждого бойца виднелись голые колени или светились локти, на некоторых какое-то тряпье едва прикрывало тело. Обувь была порвана, у многих ноги обмотаны тряпками, некоторые были совсем босые.
И, несмотря на это, люди были собраны по-военному, в каждом чувствовалась боевая готовность.
«Вот они какие, дорогие мои воины! — думал Ковров. — Они теперь не станут ни перед кем на колени, они умрут, но не будут больше рабами… Они будут свободными».
Теперь Коврова еще больше мучила дума: как спасти, как увести всех этих полузамученных, но крепких духом людей? Ведь путь длинный и невероятно опасный; нужен прорыв сильного вражеского кольца, неминуемы стычки в пути. Возможно и окружение…
Ну, что ж, Сергей, у меня все готово, — сказал Дидов, беря Коврова за локоть. — Давайте похороним товарищей — и в путь.
— Действуй.
Дидов подал команду вести отряд к убитым товарищам, и все с шумом двинулись вниз по галерее.
Два каменореза осветили факелами глухой тупик. Убитые бойцы были сложены рядами, плечом к плечу, и все они казались огромными. По всему первому ряду убитых было разостлано красное полотно с надписью: «Вечная память борцам за свободу! Прощайте, дорогие братья! Прощайте, товарищи!»
— Этот только вчера со мной шутил, — кивком головы показывал факельщик на убитого партизана с высоким, желтым, с большими залысинами лбом. — Рабочий с завода… Такого душевного человека я еще не знал. Четверо детишек осталось… — Факельщик умолк, смахивая рукой слезу с лохматых усов.
С другой стороны группа партизан разглядывала убитого молодого партизана с обнаженной светловолосой головой. Лицо его выражало спокойствие, — казалось, он спал.