Девятого апреля в Аджимушкай прибыла из города делегация от так называемой демократической интеллигенции. В состав ее входил городской голова, кадет Сно. Он был очень худой, высокого роста, с бледным лицом. Длинная, огуречной формы, голова его была покрыта фетровой шляпой, а на плечах небрежно накинуто широкое пальто в клетку. С ним прибыл эсер Литкин — дума предложила ему войти в состав делегации.
Когда Литкин попытался отказаться идти в каменоломни, генерал Губатов предупредил его, что он является заложником и если Коняев не будет освобожден, то он, Литкин, будет расстрелян в первую очередь.
Членом делегации оказался и заложник, мастер слесарного цеха Новенков.
Литкин, с белым, нервно вздрагивающим лицом, весь в черном, в легкой длинной накидке на плечах с двумя медными застежками под шеей, изображающими рельеф головы льва, подошел со своей делегацией к зеленому холмику, у которого ожидали их члены Военно-революционного штаба. Литкин остановился перед знакомым ему Горбылевским, взглянул в измученное, обросшее лицо.
— Выслушайте нас от лица заложников и от лица всего города, — сказал он дрожащим голосом. — Мы пришли поговорить с вами о судьбах сотен и тысяч людей…
Горбылевский спокойно осмотрел всех делегатов.
— Прежде всего вопрос! — попросил Литкин.
— Слушаю.
— Живы ли еще полковник Коняев и женщины?
— Все здравствуют и чувствуют себя великолепно, — с ядовитой усмешкой сказал Горбылевский.
Литкин изложил цель своего приезда и вручил пакеты от генерала Губатова и начальника контрразведки капитана Цыценко. Первый обещал мир, при условии освобождения офицеров, другой в категорической форме требовал освободить всех офицеров. В случае отказа, писал Цыценко, завтра в одиннадцать часов дня будут расстреляны все заложники.
Горбылевский быстро прочитывал бумаги и передавал их Бардину, Савельеву и Колдобе. Потом, подступив вплотную к Литкину, заявил:
— До чего довели ваши песенки! Теперь вы еще раз доказали свою подлость и подытожили свое предательство! Скажите: чем вы отличаетесь от эсера Войданова, который завершает свою политическую деятельность тем, что орудует с вооруженными убийцами, открыто уничтожает рабочий класс и крестьянство? Вы вот, Литкин, почему вы не пошли выручать арестованных, брошенных в крепость, не взяли за горло генералов и их палачей, чтобы освободить невинных людей? Почему вы пришли сюда выручать палачей рабочего класса? Испугались, чтобы вас не посадили в тюрьму? Спасаете свою шкуру?..
Литкин опустил голову, губы его вздрагивали.
— Мы пришли выручать их во имя спасения рабочих. А кто прав, кто виноват — скрыто за мглой революции… Арестованные рабочие и крестьяне каждую минуту могут быть расстреляны, — сказал Литкин с мольбой в голосе. — Мы вас умоляем выпустить офицеров, дабы избежать пролития крови мирных и ни в чем не повинных граждан… Поймите: профсоюзы, дума и другие организации и учреждения в тяжелом, безвыходном положении… От вас зависит спасение жизни тысяч людей… судьба города… Пушки англичан наведены на город… Он превратится в груду развалин… Если вы откажетесь освободить полковника Коняева…
— Это за одного палача! — горячо воскликнул Бардин. — За палача, присланного истреблять народ… А ведь англичане пришли сюда, кажется, с «визитом вежливости»?
— Они будут расстреливать народ в белых перчатках, — зло дополнил Пастернаев.
Наступило молчание.
Горбылевский многозначительно посмотрел на делегацию.
— Придется вам подождать. Соберется народ — сам решит…
В это время в карьер спускался обоз. На телегах громоздились корзины, узлы, подушки, блестели самовары, голубели кастрюли. По сторонам шли мужчины, женщины, подростки. Некоторые женщины несли грудных детей. Обоз остановился. Петька Шумный и крестьянин с запыленной бородой подошли к Колдобе.
— Это беженцы-крестьяне, товарищ командир, — доложил Шумный, приставив по-военному винтовку к ноге.
— Мы бежим от белых… Крестьяне мы, — быстро пояснил старик, подходя к Колдобе. — Примите, Христа ради, нас, страдальцев… Надо разгрузиться…
— У них мертвые есть, — добавил Петька.
— Мертвые? Откуда же вы? — спросил Колдоба, внимательно всматриваясь в крестьянина.
— Бежим мы из-под самого перешейка. Там теперь белые всех изгоняют… Укрепляются там… А убитые… Это вот тут, недалеко, татары напали… Прямо по детишкам палили… Куда деваться?.. Что ж это делается на божьем свете?!