— Особо-морская рота, к Царскому кургану! Отряд аджимушкайцев, к селу!..
Матросы в разорванных бушлатах, в обтрепанных клешах, в бескозырках, рыбаки в парусиновых голландках, в тяжелых сапогах шли в ногу за командиром Алексеевым.
Алексеев — это мичман, морской кадровый офицер. Он покинул белое военное судно и с большой группой моряков перебежал в каменоломни, где штабом был назначен командовать особо-морской ротой.
Командиры продолжали строить роты, и одна за другой они отправлялись на курганы, в главное укрепление, находившееся в старых известняковых обрывах вокруг деревни. В нервном возбуждении и напряжении ожидали люди надвигающиеся неприятельские цепи.
Но вот над каменоломнями вспыхнула молния, затем последовал грохот. Это разорвался тяжелый снаряд.
— Ага! Это англичане нам пасхальный подарок шлют! — крикнул кто-то в цепи.
Не успели затихнуть голоса, как ядро упало на склон Царского кургана, его заволокло дымом так, что не стало видно людей.
Затем третий, четвертый, пятый взрыв — и все вокруг стало покрываться буро-черной дымовой завесой.
А там, с северной стороны, стучали пулеметы и слышались редкие ружейные выстрелы. Пулеметную дробь, треск ружейных выстрелов, крики «ура» — все это заглушали орудийные залпы. Вдруг на высоте двухсот метров раздался огромной силы грохот.
— Берегись! Шрапнель! — пронеслось по цепи.
Вверху со страшной силой снова грохнуло. Одна за другой вспыхивали избушки селения. Всюду расстилался густой дым. Белые цепи несколько раз пытались пойти в атаку. Партизаны отбивали эти атаки.
Жители деревни с плачем и проклятиями бросали имущество и сквозь дым и пожары пробирались к заходам и прятались в подземелье.
Когда на минуту затихла канонада, все услышали на середине деревни сильный, нарастающий гул. Это белые прорвали цепь партизан и ворвались на главную улицу.
Завязался ожесточенный уличный бой. Партизаны сходились с врагом лицом к лицу. Они вламывались в дома, бросали бомбы, били прикладами…
Через несколько часов ожесточенного боя белые бросили деревню, много раненых и отступили к железнодорожному полотну и к Брянскому заводу.
Перед самым вечером все вокруг вновь загудело, загрохотало, засверкали огни разрывающихся снарядов.
Под прикрытием судовой англо-французской артиллерии белые цепи быстро подошли вплотную к каменоломням, открыли пулеметную стрельбу. Во избежание больших потерь партизаны отступали внутрь каменоломен. Поздно ночью белые, ограбив деревню, отошли от нее.
Партизаны предполагали, что перед утром белые снова пойдут наступать, чтобы вновь осадить каменоломни.
Они выставили на рассвете свои дозоры, установили пулеметы и залегли в укрытиях, недалеко от входа в каменоломни. На утренней заре людей сильно клонило ко сну, но все старались держаться бодро и зорко смотрели вперед.
Разведчики передали о наступлении белых.
Белые шли цепью в два ряда. Шли они очень тихо. По-видимому, хотели подойти вплотную и атаковать измученных партизан без стрельбы.
Партизаны подпустили врагов на близкую дистанцию и разом ударили из пулеметов и винтовок. Цепи врагов дрогнули. Партизаны пошли в атаку и отбросили белых далеко за деревню.
Все вокруг было усеяно ранеными, трупами.
Партизаны и жители, подобрав раненых, начали зарывать распухшие, как колоды, трупы. Жители — зажиточная часть Аджимушкая — забирали оставшееся хозяйство, скот и уезжали в другие деревни, лежащие на побережье Азовского моря; беднота и маломощные крестьяне тащили свои лохмотья и всю утварь в заходы каменоломен, заводили туда скот, втаскивали повозки и располагались в туннелях.
После боя партизаны, перекусив, поднялись на курганы и расположились на траве. Пошли в ход колкие, круто посыпанные солью и перцем матросские анекдоты… Отбитые атаки белых подняли дух партизан.
Вдруг на одном склоне обрыва, густо усеянном людьми, поднялся шум: «Га-га-га! О-о-о!..» Захлопали сотни рук. Свист, гам, хохот заглушили все вокруг.
— Эй, братишки, полундра! Дикобраз подземный прет!
— Куда лезешь? Людей спугаешь, хо-хо-хо!
— Митя, Митя, сюда!
Эту веселую овацию устроили партизаны своему любимцу и шутнику Пастернаеву.
Огромный, семипудовый, старый моряк Митя Пастернаев вынул им написанную газету и читал про попа, про пасху, про англичан, про плаксивых эсеров и про то, как драпали с Аджимушкая кадюки. До боли в животе хохотали партизаны и шумно аплодировали.
— Эй, Мышкин! На сон грядущий затяни-ка!