Аня с Петькой уселись на кургане.
Вечер был тихий. На темно-синем, почти черном бархате неба ярко мерцали крупные звезды. Некоторые из звезд, казалось, так близко висели над землей, что если бы подняться еще, то можно было бы достать их руками.
Воздух был мягкий и звучный. Темная степь, таинственно настораживаясь, медленно умолкала. А внизу, там, у каменоломен, еще суетился народ; доносился далекий говор и какая-то возня, — это еще копошились партизанские отряды, располагающиеся на отдых. Вдали полыхало несколько костров. Алый фантастический свет освещал известняковый зубчатый обрыв, похожий на застывший гребень морской волны. Внизу обрыва жуткой чернотой зияли рядом два огромных захода в подземелье, напоминая гроты прибрежных скал.
Шумный снял свою матросскую фуражку, бросил ее на траву, где лежала его винтовка, откинулся на локоть и так, полулежа, смотрел в небо. Аня любовалась Петькой. Какое-то новое, непреодолимое, скрытое и самой ей неизвестное чувство приносило ей страдание. Она не переставала думать о Петьке везде и всюду, где бы ни была, что бы ни делала. Теснила грудь тоска, но она еще не сознавала это зарождающееся чувство любви.
— Петя, — робко и чуть слышно произнесла она, — скажи, тебе тяжело было сегодня?
— Да не то что тяжело, а так — умаялся я…
— А страшно, Петя? Скажи, страшно тебе было?
— Без этого не бывает, — протянул Шумный.
— Ах, как бы мне побывать в бою! Я люблю быть там, где опасно. Да, ты знаешь, я не трусиха!
Петька взглянул на нее и замолчал. Ему не хотелось сейчас говорить об этом. Каким-то непреодолимым ужасом вставала перед ним сегодняшняя битва. Нервы были еще напряжены. Мгновениями еще мелькало в темноте черное скуластое лицо с оскаленными огромными зубами — того ингуша, которому он проткнул бок штыком; слышался нарастающий гул атакующих партизан, взрывы снарядов, стоны раненых…
— Петя, помнишь, ты меня снайпером называл? Помнишь, как мы с тобой на уток ходили? А тогда, перед тем как ты на войну ушел, мы на проливе охотились… Скажи: кто из охотников так сбивал уток влёт, как я? Вот так бы я и белых сбивала!
— То другое дело, — усмехнулся Петька и поднял задумчивые глаза к небу.
Он вспомнил Аню в черкесских черных бурочках, в коротенькой шубейке с капюшоном, отчаянную, быструю, с легкой двуствольной централкой; вспомнил старика художника, у которого Аня жила в городе. Аня всегда приезжала с ним к отцу, когда начиналась зимняя охота на проливе. Он помнит ее звонкий, смеющийся голос в морозной тишине.
— Аня, ты посмотри, какое сегодня красивое небо. Будто я его таким красивым впервые вижу…
Петька ласково взял ее тонкую руку, потянул к себе.
Аня торопливо заговорила:
— Ах, как хорошо быть так, вместе! Вот так, не расставаться, быть одними сердцем, одной душой, и так бы жить вечно, вечно…
Шумный повеселел. Он узнал в Ане прежнюю добрую, ласковую девушку. Теперь ему стало ясно, что Аня любит его, только его, и все его мрачные мысли, сомнения и даже зло — все исчезло, растаяло… Все страхи, война, усталость, все-все отошло, и ничего в эти минуты для Шумного не существовало на земле, кроме ее одной.
— Петя, — снова заговорила Аня, — война — большая беда для людей. Как бы ее кончить?.. Кого бы убить, чтобы кончилась война?
— Капитал империализма надо убить! — решительно заявил Петька.
— Говорят, если пройдет революция во всем мире и кончится буржуазный строй, будто тогда и кончится война. В самом деле, если будет равенство, зачем же воевать и с кем воевать?
— Это будет только при коммунизме, — серьезно сказал Шумный.
— А как ты думаешь, Петя, скоро будет коммунизм?
Петька повел плечами:
— Сначала освобождение от капиталистического мироедства, а уж потом будут открыты ворота коммунизма, и начнется новая жизнь человечества. Так по теории установлено.
— Это, Петя, после победы над белыми?
— Должно быть. Но когда это время настанет, я, Аня, не знаю и сказать затрудняюсь.
Они замолчали.
— Да, так вот, я не договорила тебе, — спохватилась Аня, встряхнув головой и сбивая на макушку платок. — Меня вот взволновало то, что мы через час-два расстанемся с тобой… А не будь войны, разве мы расстались бы? Вот я уйду в город, — продолжала Аня грустным, упавшим голосом, — и, может быть, никогда больше и не вернусь сюда…