Поздним, темным вечером Ирина с доктором Хлебниковым на рессорной линейке, запряженной добрыми лошадьми и окруженной отрядом партизанской кавалерии, мчались по направлению к городу.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Приближение Красной Армии к Крыму, все возрастающая активность партизанских отрядов, революционные волнения рабочих и крестьян всполошили весь тыл белой армии.
После освобождения партизанами полковника Коняева репрессии белых усилились; расстрелы стали производиться на видных местах, большими группами, без суда и следствия. Перед расстрелом офицеры объявляли стандартный приговор: «За неповиновение власти — расстрел», или: «За нарушение порядка — смерть». Этот метод усмирения народа был предложен английским командованием, которое требовало все «карательные акты» совершать «быстро, с британской твердостью и дисциплиной».
В Керченском укрепленном районе теперь работали три белогвардейские контрразведки и еще английская, которая держала себя «солидно», работала скрытно. Она находилась в здании белогвардейской городской контрразведки, руководимой капитаном Цыценко. Теперь, когда советские войска ворвались в Крым, английское командование тихонько приказало своим военным советникам взять все в свои руки. Они «посоветовали» белым срочно начать пропаганду среди населения о победе иностранных войск и наведении «порядка» в России. Стали усиленно распространять слухи, что иностранные войска ликвидировали гражданскую войну на Севере, в Сибири, на Волге, что Красная Армия там разбита, что союзные войска двинулись с запада и очищают Украину и что, наконец, разбитые красные войска загоняются специально в крымский мешок; города же на Черном и Азовском морях сданы иностранными войсками по чисто стратегическим соображениям.
Березко договорился с дочерью о встрече с Ковровым и в назначенное время отправился к юноше, которого он привез для связи с партизанами.
Дойдя до Центральной улицы, Березко увидел на площадке перед зданием бывшего английского клуба большую толпу. Поодаль стояли солдаты английской морской пехоты. Они посматривали, улыбаясь, на балкон второго этажа, где стоял, вглядываясь в собравшуюся толпу, седоватый господин в пенсне, в чесучовом костюме, с черным бантиком вместо галстука. Он хмурил лоб, очевидно собираясь что-то сказать собравшимся.
Березко остановился. Он всмотрелся в человека, стоявшего на балконе, и узнал в нем Могилева. Да, это он, председатель городской думы, тот самый человек, который так красиво говорил здесь в дни февральской революции семнадцатого года. Что же он теперь скажет?
Могилев ораторским жестом поднял руку и начал торжественно:
— Друзья мои! Наша великомученица Россия наконец-то заканчивает гражданскую войну. Теперь мы должны перейти к мирному труду и на обломках, оставленных на нашей необъятной земле большевиками, возрождать свое государство… Поможем друг другу, как братья! Поможем иностранцам, нашим спасителям, ликвидировать русские беспорядки.
Березко оглядел толпу. Люди стояли молча, опустив головы.
— Поблагодарим же, друзья и братья мои, наших спасителей — англичан и американцев. Это те нации, кому положено свыше быть судьями и учителями! Да процветает дружба с великими державами — Америкой и Англией!
— Помилуйте, что он говорит! — тихо воскликнул, толкнув Березко, высокий старик. — Он с ума сошел?!
— Пули заставят что угодно говорить! — отозвался кто-то позади.
Березко усмехнулся и пошел туда, где должен был встретиться с юношей-связистом.
Юноши на условленном месте он не застал. Возвращался встревоженный.
Неожиданно его окликнул знакомый голос:
— О, Мартына Федоровича! Ты живая! Как я рада тебе видать!
— Киричаев! — воскликнул Березко, протянув руку ему навстречу.
— Я думал, тибе уже нету живой.
— Ну што ты… Куда же я денусь?
Они присели на разрушенную стену дома и разговорились.
— Я твой дочка помогал бежать от Абдулла Эмир.
— Знаю… все знаю… Спасибо, от всей души спасибо!
— Я тоже бежал от него.
— Убежал? — подхватил Березко. — А што ж ты делаешь теперь?
Киричаев замялся. Потом рассказал, что он чуть не убил Абдуллу и теперь скрывается.