— Ну, ничего, — проговорил задумчиво Березко, — подожди, Али… Скоро их, проклятых, як ветром сдует с нашей земли… А скитаться не годится… наскочишь на глаза Абдулле — пропадешь…
Беседуя с Киричаевым, Березко, по-братски доверившись, рассказал ему многое из того, что пережил, и сказал, что приехал сюда, домой, к своим берегам, ловить рыбу. Он говорил ему о вере в их правое дело, о чести людской.
— Честь, честь! — повторил Мартын Федорович. — Это великое дело!
Киричаев потупился.
— Абдулла твоя тоже хочет найти… — вдруг сказал он Березко тряхнул бородой и засмеялся.
— Он же хочет, штоб я ловил рыбу для його!
— Да, конечно, — мрачно проговорил Киричаев и снова потупился. — Мартын Федорович, уходи из города, много плохой люди тут есть.
— Ничего! Ну, прощай, Али, спасибо тебе за все, — душевно сказал Березко. — Иди в каменоломни и дерись за нашу Советскую власть! Прощай!
Киричаев помрачнел, кивнул ему головой и, не сказав ни слова, ушел.
Свернув на Центральную улицу, Березко встретил художника Федорова.
— А, Мартын Федорович! — радостно воскликнул художник, протягивая ему свою сухую руку и торопливо озираясь по сторонам. — Здравствуй! — Он понизил до шепота свой хрипловатый голос: — Что это ты как свободно разгуливаешь?
— А што? — тревожно спросил Березко.
— Да ты, видно, ничего не знаешь? — быстро проговорил художник. — Ради бога, скройся! Ты же видный моряк!
— А в чем дело?
— Хватают людей. Многие арестованы… Пойдем отсюда…
Послышался неясный шум и выкрики мальчишек:
— Взяли!
— Ведут!
Березко поднял голову и увидел па базарной площади огромную толпу. Английский конвой вел полураздетого, босого юношу, окружив его плотным кольцом.
Когда конвой приблизился, Березко узнал в арестованном комсомольца Назарова. Это был юноша, которого он привез сюда для связи и которого не мог найти в условленном месте.
Назаров ступал с трудом, волоча ногу. Но во всех его движениях чувствовались спокойствие и уверенность. Глаза его глядели открыто, в них было сознание своего достоинства и правоты.
Среди двигавшейся за ним толпы слышались шепот, вздохи, гневные восклицания.
Березко смешался с толпой, рассыпавшейся по тротуарам.
Кто-то порывисто схватил его за локоть. Он обернулся и остолбенел, увидев перед собой одетую в синий костюм девушку с разрумянившимся лицом.
— Папа! Ты чего здесь? — проговорила она прерывающимся голосом.
— Дочечка!
— Тише! Идем отсюда. — И она увлекла его в сторону, к стене, где стоял поджидавший их художник.
— Ну что? — спросил тот тихо.
— Схватили! — шепнула Аня. — Не успели выручить… Теперь погиб…
Когда конвой свернул за угол и Назарова повели к огромному зданию, в котором помещалась английская контрразведка, художник шепнул что-то Ане и тут же исчез.
Аня взяла под руку отца и повела его через проходной двор огромного разрушенного дома…
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Было около десяти часов утра. Солнце прогнало туман, и мокрые крыши домов, просыхая, курились легкой дымкой.
Одиннадцать рыбаков, арестованных и привезенных на военном катере с Еникальской косы, в своих желтых зюйдвестках, непромокаемых цвета охры плащах и тяжелых, кованых сапогах, стояли на площади базара, около беленькой греческой церкви. Неподалеку, влево, высилась огромная гранитная лестница с широкими выступами площадок.
Лестница эта пересекала прямой линией весь город и вела почти от моря до самой вершины горы Митридат. Она обрывалась недалеко от того места, где над отвесом горы возвышалась метеорологическая мачта с поперечной реей; на концах ее висели черные продолговатые полосы железа — знаки, определявшие направление ветров.
Теперь здесь белые собирались повесить этих одиннадцать рыбаков, заподозренных как агенты по снабжению партизан рыбой.
Горожане, рассыпавшись вдоль базарных корпусов, смотрели с сочувствием на приговоренных к смерти людей.
Площадь, улицы, тротуары были запружены народом. Среди толпы сновали вооруженные англичане и белогвардейцы.
Женщины, утирая слезы, смело подходили к арестованным и подавали им хлеб и брынзу. Рыбаки не могли воспользоваться пищей, у них были связаны руки, но они кивком головы выражали благодарность женщинам.
К смертникам подошли английские и белые офицеры, несколько солдат. Они принесли с собой чемодан, из которого тут же вынули продолговатые белые дощечки и стали вешать их на спины арестованным.