Мы шли на курган, на главное укрепление неприятеля. Открыли дружный и непрерывный огонь из пулеметов, винтовок, револьверов.
Белые в сумятице бросили позиции, и мы с ходу заняли их.
Светало. Видно было, как бежали белогвардейские обозы и солдаты. Мы решили преследовать врага, бросились к деревне Карантин и освободили ее. Жители выходили из подвалов и сараев, открывали ставни окон и бросались нам навстречу, обнимали, целовали, плакали…
Санитары и нестроевая команда извлекали из-под камней раненых и убитых, переносили их в скалы, где находились наши главные силы и штаб.
Мы осмотрели укрепления и позиции белых — это были настоящие осадные сооружения. Враг рассчитывал взять нас голодом. Окопы были вырыты в несколько рядов, ходы сообщения простирались до самых заходов каменоломен. В окопах мы нашли брошенное продовольствие — яйца, масло, сметану, молоко, консервы. То там, то здесь валялись винтовки, патроны, бомбы. Ходы сообщения были завалены перинами, подушками, кроватями, сепараторами, кофтами, панталонами, нижними юбками, награбленными в Старом Карантине.
В этом бою геройски погиб председатель нашего штаба Старо-карантинского полка товарищ Федяев…
Затишье на фронте продолжалось всего лишь несколько часов. Утром мы заметили англо-французские суда в Керченском порту. Вооруженная морскими орудиями белогвардейская баржа и миноносец «Живой» вышли из бухты в пролив и, поравнявшись со Старым Карантином, остановились.
Мы, попрятавшись по земляным укреплениям, на вершинах кургана и по линиям шоссейной дороги, наблюдали, как вновь задвигались неприятельские цепи и кавалерия.
В крепости, казалось, ударил гигантский молот, и вскоре послышался грохот разрывов и свист шрапнельных пуль. При каждом взрыве в воздухе образовывались шары желто-белого дыма, сыпался на нас металлический дождь.
Белые стреляли теперь с трех сторон — из крепости, из бухты и пролива.
Пехота и кавалерия начали наступление на каменоломни и в горячности сами угодили под шрапнельный огонь.
Снаряды начали падать как раз около нас. Было жутко. И все же нельзя было удержаться от смеха, когда на соседнем кургане в оставленную белогвардейцами перину попал мортирный снаряд и всех нас на минуту прикрыло от врага разлетевшимся пухом. Но вот снаряд угодил в наш окоп; кверху взлетели земля, кровати, люди, и нас обдало песком и обрызгало кровью.
Под прикрытием артиллерии англо-французских и белогвардейских судов нас начала окружать пехота неприятеля… И вот мы снова оказались загнанными в скалы; мы потеряли тридцать восемь человек убитыми и ранеными.
Опять мы в глухой тишине, опять в сплошной тьме, в холоде и сырости, пахнущей плесенью. Мы не успели даже похоронить убитых, вытащенных из-под плит и подобранных во время боя. Для мертвецов в подземелье была отведена отдельная галерея, где все они покоились на щебне холодного камня, ожидая погребения…
Расставив караулы, партизаны разошлись по своим норам. Кто стал беседовать, кто возиться с винтовкой, а кто залег в солому.
На следующий день рано поутру слышим — бежит кто-то по галерее.
Ну, думаем, опять что-то неладное.
В заход ворвался партизан и закричал:
— Готовься, братва! Народу пригнали!
— Какого народу?
— Жителей.
Мы повскакали со своих мест и бросились к заходам и отверстиям. Вся поверхность каменоломен была заполнена народом. Тут были и крестьяне, и рабочие, и старые бурлаки с рыбного промысла. Они стояли молча и, опираясь на ломы, кирки и лопаты, глядели в заходы.
Они нас не видали. Но мы видели среди них своих жен, отцов, матерей…
Их окружала цепь белогвардейских патрулей. Рассекая воздух нагайками, шныряли офицеры. Мы обомлели, не понимая, что все это означает. Минуту спустя офицеры начали истошно кричать, и люди медленно принялись за работу.
К каменоломням начали подкатывать большие камни и толкать их в заходы.
Нам было видно, как плакали и ругались жители. Один старик, решительно бросив лопату, закричал:
— Не могу! Не буду закапывать Петра!.. Сынок!..
Это оказался отец Петьки Шумного.
По примеру старика бросили работу и другие и отошли в сторону. На них налетели офицеры. Послышались тупые удары прикладов и свист нагаек.
Мы были бессильны. Мы смотрели из отверстий, проклинали врагов, скрежетали зубами от злобы, но не могли стрелять в своих отцов и матерей.
Так прошел весь день. Наступила ночь, и как только белые отошли от каменоломен, мы собрали все свои силы и выкинули из заходов наверх все, что было навалено туда за целый день. На следующий день мы с радостью слушали отборную и злобную ругань белых. Они снова пригнали много жителей, и те под угрозой плеток целый день заваливали и замуровывали заходы. На следующую ночь мы снова очистили входы.