Поднялась яростная пулеметная и ружейная стрельба. Быстрыми бросками белые приближались к деревне. Партизаны, отстреливаясь, отходили к каменоломням. Вот уже и кавалерия ворвалась в деревню…
Поднявшееся солнце освещало груды развалин известняка. В стенах домиков зияли черные дыры, валялись расщепленные двери, бревна, кирпичи. Отвалившиеся стены обнажали убогую внутренность лачуг.
Деревня опустела. Только одинокие кавалеристы носились по разрушенным улицам и быстро исчезали в дыму.
Не успели войска неприятеля подойти вплотную, как с моря, с военных англо-французских судов, начался новый артиллерийский обстрел.
Бум-бум! Гу-у-у! Гу-у-у!..
Под прикрытием англо-французской артиллерии цепи белых, как муравьи, полезли по огородам и ямам, пригибаясь, прячась, ища защиты от пуль партизан.
Канонада нарастала, белогвардейцы плотной цепью продвигались вперед, заходили с флангов и все плотнее сжимали каменоломни в кольцо.
Наконец лавина белогвардейских войск прижала партизан к заходам и как бы силой вдавила их в темное подземелье…
К разбитой церкви, которая находилась недалеко от главных заходов в каменоломни, подъехала серая, забрызганная грязью английская автомашина, на которой стоял, держась за борт кузова, высокий, грузный Губатов.
Он скупым жестом подозвал молодого офицера с забинтованной головой и медленно, но громко, так, чтобы слышали солдаты, продиктовал:
— «Семь Колодезей. Полковнику Аметистову. Бунтовщики разбиты. Жалкие остатки их закрыты в подземелье. Губатов».
Офицер отдал честь и бросился к лошади, которую держал юркий казак.
— Капитан! — властно остановил Губатов офицера. — Запишите и пошлите еще срочную: «Семь Колодезей. Полковнику Аметистову. Необходимо просить англичан доставить нам в Керчь удушливых газов пятьдесят тысяч килограммов. Губатов».
Губатов снял картуз, вытер клетчатым платком испарину на покрасневшей лысине и велел шоферу ехать к кургану, где скоплялись главные силы войск.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В городе в эти последние дни мая творилось необычайное. Тревожное волнение разливалось по горбатым улицам холмистого города, по его обширному порту. У мола, у пристаней дымили огромные пароходы. Безоблачное небо застилалось их черным дымом. В горячем воздухе полдня тяжело дышали машины, истошно визжали и нетерпеливо стукали портовые краны, лебедки, транспортеры; шипел и свистел пар…
Широкие лопасти винтов с глухим шумом пенили воду, звенели якорные цепи, отовсюду неслись крики, ругань и гомон. У спущенных пароходных сходней и трапов лежали груды чемоданов, узлов, сундуков и ящиков. Густые толпы людей теснились вокруг, жались к высоким бортам пароходов. Лебедки подхватывали на крюк связанный пирамидами багаж, с воем взносили его высоко в синеву и, медленно раскачивая, опускали в трюмы. По сходням непрерывной лентой плыла взволнованная толпа: женщины, девушки в шляпах, под вуалями, в косынках сестер милосердия; мужчины в мундирах военных, в форменных фуражках с околышами, красными, зелеными и синими, в шинелях — защитных, фронтовых, и жандармских — голубых; штатские в цилиндрах, шляпах, котелках; священники в шелковых и бархатных рясах, бородатые, дородные, — все эти люди, оголтелые от злобы и страха, карабкались на борта пароходов в руготне и давке; поднявшись, толпились у поручней, смотрели на берег, на город, прощались, крестились, плакали…
Один за другим до отказа нагружались пароходы и тяжело отваливали от пристаней, шли медленно в открытое море, за мыс Яныш-Такиль, где останавливались и ожидали. Там собиралась целая флотилия транспортов, готовых держать курс на Турцию. Ждали решительных известий об исходе боев за Крым.
А Красная Армия огненным потоком через перешейки Перекоп и Чонгар вливалась в Крым.
Дела на фронте требовали скорейшего окончания борьбы с партизанами. Замуровать каменоломни, взорвать, задушить газами, использовать все средства, но во что бы то ни стало освободить тыл Керченского полуострова от беспокойных партизан в эти решающие дни — таков был категорический приказ верховного штаба.
Осажденные партизаны, замурованные в двух изолированных каменоломнях, самим ходом событий оказались разбитыми на две части: Первый Советский полк под командой Евгения Колдобы, весь революционный штаб и около тысячи мирных жителей, бежавших от белогвардейского террора, находились в четырех километрах от города, с северо-восточной его стороны, в древнегреческих каменоломнях Аджимушкая; Второй Советский полк под командой Дидова — в шести километрах от города на юг, в городских каменоломнях Старого Карантина.