— Эй, банда! Клади оружие! Сдавайся! Город в наших руках.
Сотник помолчал, прислушиваясь и вглядываясь вдоль улицы.
— Сдавайся! — повторил он и поднял кверху обнаженную казацкую шашку.
Спешившиеся казаки тоже закричали:
— Сдавайся! Бросай оружие! Кто там есть? Выходи!
Сотник гладил шашку, щурясь на солнце, вызывающе глядел по сторонам. Вдруг издали раскатился залп, пули защелкали по спинам львов. Сотник зашатался, растопырив руки, в последний раз сверкнул шашкой на солнце и с высоты рухнул на мостовую.
Казаки рассыпались вдоль стен домов, заняли больше половины Шлагбаумской улицы, повернули влево, на Пироговскую, и продвигались к собору, оттесняя рабочих и партизан, очутившихся между двух огней: с одной стороны, в лоб, напирали мултыховцы, с другой, с тыла, поп сыпал с колокольни собора пулеметными очередями, стараясь помешать партизанам отступить до Госпитальной улицы. Партизаны, теснимые с двух сторон, оказались отрезанными на Пироговской улице.
Колдоба видел, что до двухсот повстанцев были согнаны между стенами широкой улицы Пирогова. Быстро проникали в глубь города казаки, обходя по флангам. Трудно было сопротивляться их напору.
Колдоба неотрывно глядел в бинокль в ту сторону, куда в обход казакам послал Шумного. Молча кусал губы, напряженно ожидая решительной атаки с тыла.
Шумный с отрядом отборных повстанцев, при двух пулеметах, нырнул в узкие, кривые переулки окраины, утопавшие в зелени садов. Обогнув несколько кварталов по направлению Татарской слободки, отряд перелез через высокую стену немецкой кирки и садами, задворками пробрался к богатой даче Васильева. Роскошный парк этой дачи, обнесенный высокой каменной стеной, упирался прямо в ворота Шлагбаума, на перекрестку двух улиц — Шлагбаумской и Пироговской. Повстанцы проломали в ограде два отверстия, вставили в них пулеметы и залегли в ожидании условного сигнала.
Между тем с тыла Госпитальной улицы к зданию больницы проник еще один большой отряд повстанцев во главе с Дидовым, при трех пулеметах.
Часть отряда забралась внутрь часовни, где помещали трупы людей, умерших в больнице. Дидов отодвинул от окошка трупы и сам выставил наружу мордочку «льюиса». Совсем близко возле часовни лежали вдоль стены, спиной к повстанцам, здоровые, откормленные, как быки, казаки Мултыха.
Вокруг шел ожесточенный бой. Отряды рабочих и партизан отбивались от наседавших мултыховцев. Ряды окруженных рабочих редели.
Шумный волновался, ожидая сигнала. Партизаны его отряда, втянув шеи в плечи, лежали смирно, не выдавая себя.
Дидов, засевший с бойцами в часовне госпиталя, окруженный смердящими трупами, тоже выжидал удобного момента, вцепившись в собачку пулемета.
Вдруг по всей линии фронта белых поднялись отрывистые крики команды:
— Вперед! Вперед!
Казаки, нагибаясь, побежали вдоль стен. Теперь, в перебежке, они с колена били по партизанам и рабочим, из-за углов и выступов домов брили пулеметным огнем.
Повстанцев прижимали к Соборной площади.
Некоторые партизаны выбегали навстречу мултыховцам, в упор расстреливали все патроны и гибли крича:
— Бей белую сволочь! Не дрейфь, ребята! Бей!..
От самого Шлагбаума поднялись, торжествуя, стройные цепи казаков. Бежали гуськом, рыча от опьянения победой, спеша и задыхаясь, чтобы сдавить, уничтожить остатки партизанского отряда.
Дидов наблюдал за напором казаков, лежа у пулемета, до крови закусив губы. Повстанцы, подталкивая его сзади, горячо шептали:
— Почему молчишь?.. Пора, пора, товарищ Дидов!
Но Дидов лежал как каменный.
Шумный волновался, вслушивался в гул боя, стараясь привычным ухом уловить треск «льюиса».
— Неужели разбили Дидова? — бормотал он. — Что делать? Ведь теперь все погибло. Не удержать нам белых зверей. Соединятся с бандой в соборе, составят один фронт, тогда их уже не поломать… Пойдут на соединение с гарнизоном, ударят изнутри по нашим… Что делать?
С яростью сопротивлялись партизаны и рабочие наседавшим густым казацким цепям. Высыпали навстречу в контратаку. Тогда бешено закричали офицеры команду, и бегом бросились вперед от Шлагбаума казаки, волоча за собой громыхающие «максимки». Пять пулеметов один за другим протащили мимо часовни, поставили косяком и заложили ленты.
Тогда дрогнул Дидов, повернул дуло «льюиса» наискосок, по казацким пулеметам и нажал собачку.
Та-та-та-та-та-та… — радостно застучал «лыоис», словно истомись в молчании.
Казаки, лежавшие у пулеметов, как подрезанные, ткнулись лицами в мостовую. Колыхнулись казацкие цепи, заметались растерянно.