Его пальцы, покоившиеся на бедре, ожили. Медленно, с мучительной нежностью, они скользнули вверх по боку Элеи, оставляя за собой дорожку жара под тонкой тканью. Каждый миллиметр движения отзывался во всём теле — мурашками по коже, судорожными вздохами.
Кончики пальцев на миг задели нижний изгиб её груди — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого соски болезненно затвердели, а всё тело выгнулось в ответном толчке желания.
Рука продолжала путь выше, вдоль рёбер, ощущая каждый отчаянный вздох, бешеный ритм сердца. Зетринн остановился у основания шеи, где пульс бился под тонкой кожей, как дикая, испуганная птица. Большой палец медленно скользнул по этой дрожащей жилке, и Элея зажмурилась, задыхаясь, потому что в этом касании было всё: власть, нежность, собственничество и обещание, от которого невозможно было сбежать.
— Это… за гранью любых наших мечтаний, — голос стал тише, полным благоговения перед чудом, которое он не мог до конца осмыслить.
— Зачатие ребенка для таких, как мы… это легенда. Впервые за всю мою бесконечную жизнь произошло такое. Арион и Астелла… они нашли друг друга в самом начале. И были единственными парой. Но детей у них не было. До нас.
Пальцы двинулись выше, скользнули по линии шеи, ощутили жар кожи, поднялись к щеке и задержались на скуле. Подушечки коснулись дрожащих губ, ласково провели по ним, вынуждая приоткрыться в беззвучном стоне.
Зетринн наклонился ниже, почти придавил весом, и этот груз оказался не тяжестью, а обещанием защиты, непоколебимой крепости, из которой не было выхода — да и не хотелось.
— Доверься мне, — выдохнул прямо в губы. Его дыхание пахло ночью, диким лесом и чем-то бесконечно родным.
— Всё будет иначе. Не будет боли. Не будет разбитого сердца. Никаких сомнений. Никакого недоговора. Элея… я хочу быть рядом. Чувствую… ты тоже этого хочешь.
Лоб вновь коснулся её лба. Золотые глаза пылали в считанных сантиметрах, не позволяя отвести взгляд, приковывая к себе сильнее, чем любая сила или клятва.
— Между нами было столько всего… Предательство. Непонимание. Боль. Разлука. Но если после всего этого нас все еще тянет друг к другу… Может, хватит убегать? Может, пора принять себя? Принять наш путь? Вместе? Девчонка моя…
Элея закрыла глаза, по щекам беззвучно скатились слёзы.
Сердце трепетало, разрывалось на части и вновь срасталось под звук голоса Зетринна.
Как можно было отказать? Как можно было прогнать? Это было выше всякой воли и сил.
Не осталось ничего — ни страха, ни прошлого, ни будущего. Только Зетринн. И дитя, растущее внутри, связывая их нерасторжимой узой.
Выбора не существовало. Да и желания выбирать тоже.
Сердце, израненное и одинокое, тянулось к этому грубому, жестокому, но единственному волку.
Дрожащие, непослушные руки поднялись, обвили спину Зетринна, впились пальцами в рельефные мышцы, прижимая его ещё ближе, насколько это было возможно.
— Зетринн… Мне страшно… — выдохнула Элея. В этих двух словах звучала вся сломленность, всё доверие, вся капитуляция.
Этого было достаточно.
Более чем.
Зетринн наклонился и закрыл губы Элеи своими.
Поцелуй не был похож ни на один прежде. В нём не чувствовалось ярости, стремления поглотить, подчинить или присвоить. Каждое движение губ было бесконечно нежным, терпеливым, до слёз страстным.
Губы двигались в такт её собственным, будто впервые узнавая вкус, заново открывая каждую частицу существа. Кончик языка скользнул по линии губ, прося разрешения, и Элея ответила — приоткрылась с тихим, сдавленным стоном, впуская внутрь. Влажный, горячий язык проник в её рот, медленно и властно исследуя каждый уголок, неся в себе невысказанную нежность и едва сдерживаемую животную потребность.
Одна рука крепко удерживала за шею, пальцы впивались в волосы, вторая пробралась между телами, нащупала застёжку платья и точным движением расстегнула её. Тонкая ткань распахнулась, обнажая упругую грудь, напряжённые холмики с налитыми, тугими сосками.
Поцелуй прервался.
Дыхание Зетринна стало прерывистым, хриплым. Отстранился лишь на миг, чтобы взглянуть — и в золотых глазах вспыхнул голод, смешанный с благоговением, такая жажда, что дыхание у Элеи сбилось, застряло в горле.
— Такая прекрасная… — прошептал Зетринн хрипло и склонился к груди.
Горячий, влажный рот сомкнулся вокруг одного соска, язык принялся ласкать и стимулировать напряжённый бугорок, зубы слегка сжимали нежную плоть, заставляя Элею выгибаться под ним с тихим, протяжным стоном. Пальцы второй руки скользили по другой груди, сжимали, пощипывали сосок, доводя до исступления.