А ночами мы сплетались, словно две души, нашедшие друг друга в бескрайнем океане одиночества, и растворялись в любви, как два комка сахара в горячем чае. Мы старались забыть о том громе среди ясного неба, что оглушил нас неделю назад, хотя его отголоски все еще дрожали в наших сердцах. В воскресенье я запланировал для Сашки роскошный вечер в дорогом ресторане. Она, как истинная кокетка, с самого утра закружила меня в вихре магазинов. И вот, в её руках заветное маленькое черное платье, словно сошедшее со страниц глянцевого журнала. Она была прекрасна, как роза, распустившаяся под лучами утреннего солнца.
Саша настояла на новой прическе, и я отвез её в салон, хотя в моих глазах она была совершенством и без всяких ухищрений. Пока моя любимая колдовала над своим образом, я уладил неотложные дела в офисе и спешил за ней, предвкушая наш вечер. Но судьба, словно злой рок, подставила мне подножку – дорогу перегородила бесконечная пробка. Выглядываю из машины… Салон, где ждала меня Саша, был совсем рядом, каких-то 50 метров. Неужели я опоздаю? Барабаню пальцами по рулю, словно пытаясь выбить из него скорость. Вдруг напротив останавливается белая Toyota, окно открыто, и я невольно улавливаю обрывок телефонного разговора водителя: «Похоже, я не успею, начинайте без меня. Там, кажется, кого-то сбили… Стоим в пробке!»
Хватаюсь за руль, словно утопающий за соломинку. Дрожь пронзает тело, холодный пот выступает на лбу, и волна ужаса, ледяной змеей, поднимается из живота, сковывая горло.
Не помня себя, вылетаю из машины и несусь вперед, словно гонимый невидимой силой. Кажется, что я телепортировался. За миг я оказался на месте… и застыл, парализованный ужасом. Перед моими глазами разворачивалась сцена из самого страшного кошмара. На асфальте, в багровой луже крови, лежала моя Сашка. Толпа окружила её, кто-то звонил в полицию, кто-то вызывал скорую. Женщины шептали, как змеи, что её сбила какая-то безумная и скрылась с места преступления. Кто-то успел запомнить номер машины, кто-то звонил в полицию. Несколько секунд я был словно в вакууме, не в силах пошевелиться. Она лежала там, такая хрупкая, беззащитная, словно сломанная кукла. Кожа её была неестественно бледной, правая нога вывернута под неестественным углом, одна рука безвольно покоилась на животе, другая закинута за голову, а на брови набухал багровый синяк, словно печать смерти. Я рванулся к ней, но вдруг чья-то сильная рука схватила меня за плечо.
– Стой! Нельзя! До приезда врачей!
– Пустите! – рычу я, словно раненый зверь. – Это моя ….!
Мужчина отступает. Я падаю на колени рядом с ней. Челюсть сводит от ужаса. Смотрю в глаза Саши, а они… остекленевшие, устремлены в серое небо. Я кричу – но крик застревает в горле, немым эхом отдаваясь в моей голове.
Осторожно, боясь причинить ей еще большую боль, трогаю ее за руку, шепчу ее имя, словно заклинание. И вдруг она переводит взгляд на меня. Я замираю, боясь пошевелиться. Смотрит словно из другого мира, потом, собрав последние силы, тянется рукой к моей щеке, и уголок ее губ едва заметно дрожит в жалкой попытке улыбнуться. Она тихо, почти неслышно шепчет: «Люблю…»… и ее рука бессильно падает на холодный асфальт, в лужу крови, вытекающей из-под ее хрупкого тела. Меня отталкивают, и все дальше происходит словно в немом, черно-белом кино: скорая, врачи, один светит ей фонариком в глаза, приоткрывая веки, другой щупает пульс, потом ее бережно укладывают на носилки. Я запрыгиваю в машину скорой помощи, и мы мчимся по улицам, разрезая пробки, словно горячий нож масло. Держу ее за руку, холодную, почти ледяную. Слезы застилают глаза, я пытаюсь взять себя в руки, но тщетно.
В приемном покое начинается суматоха. Врачи в белых халатах окружают Сашу, словно стервятники жертву. Мелькают какие-то инструменты, слышны отрывистые команды. Я стою в стороне, словно окутанный коконом отчаяния, и вижу все как сквозь толстое мутное стекло. Молитва яростно рвется из груди, но слова не складываются в стройные фразы.
Время тянется, словно резина, растягиваясь в бесконечность. Каждая секунда падает с потолка свинцовой каплей, пробивая новую дыру в моей душе. «Люблю…» – ее последние слова эхом отдаются в голове, словно проклятие. «Это первое "люблю", но ведь должны быть еще и еще! Я не успел сказать ей, как она мне дорога, как люблю её больше жизни…»
Мне кажется, прошла вечность. Кругом меняются люди, одна медсестра сменяет другую, а из операционной никто не выходит, только входят новые врачи.
Полная женщина в медицинском халате обращается ко мне участливо, как к потерянному ребенку:
– Вам бы отдохнуть, выпейте воды. Вашу жену оперирует один из лучших докторов нашей больницы, он сделает все, что в его силах.
Но мне этого недостаточно. Вдруг на плечо опускается тяжелая рука. Я оборачиваюсь. Рядом стоит Игорь Валентинович, мой начальник и друг. На его лице написана неприкрытая печаль.
– Женя, она сбежала… Обманула всех… и выскользнула. Украла ключи от машины… И…
Я безучастно киваю.
– Поймали? – почти шепчу я.
– Да, задержали, – Игорь чувствует свою вину и не знает, как подобрать слова.
Наконец, из операционной выходит врач. Лицо его не выражает никаких эмоций, словно маска.
Я бросаюсь к нему, впиваясь взглядом в его глаза, ищу в них надежду.
– Жива. Множественные переломы и ушибы. Сломана нога, пять рёбер, сильная гематома на голове, были проблемы с органами брюшной полости. Кризис миновал. Организм молодой, будем ждать. Состояние стабильно тяжелое, но жить будет…
Я закрываю лицо руками, пытаясь сдержать рыдания. Моя Саша… За что?
– Я могу ее увидеть?
Доктор отрицательно качает головой. Игорь Валентинович отводит его в сторону и о чем-то с ним шепчется. Я стою как вкопанный, не в силах пошевелиться, уставившись в полоску света, льющегося из-под двери операционной, словно в последнюю надежду. Доктор возвращается и протягивает мне халат.
– Наденьте халат и маску. Идем. Руками ничего не трогать.
В реанимации царил зловещий полумрак, разрываемый лишь редкими вспышками мониторов, словно биение сердца самой смерти. Саша лежала под капельницами, опутанная проводами, словно змеями. Ее лицо, бледное и неподвижное, напоминало мраморную маску, застывшую в вечном сне. Я смотрел на нее и чувствовал, как душа моя разрывается на части, словно старая фотография, выцветшая от времени и горя.
Я сидел рядом с ней, как верный пес, не отходя ни на шаг, и шептал ей на ухо нежные слова, словно мантру, надеясь пробудить ее от этого кошмара.
А потом потянулись дни, Саша не открывала глаза, не приходила в сознание. Я читал ей стихи, пел песни, которые она так любила, надеясь, что хоть что-то долетит до ее затуманенного сознания. Я цеплялся за каждую ее ресницу, за каждый вздох, словно за последнюю нить, связывающую нас с этим миром.
Дни проходили в бесконечном ожидании, как годы. Больница стала моим вторым домом, а врачи и медсестры - моими временными родственниками. Каждый шорох, каждый скрип двери заставлял меня вздрагивать и замирать в надежде. Время остановилось, и мир вокруг потерял краски, словно старый фильм, запылившийся на полке.
Я не помнил, как звонил её родным, как подбирал слова… Дедушка Саши прилетел на следующий день. Очень рассудительный и серьезный. Он прилетел один. Мать Саши он не пустил, сказал, что её истерики и слезы ничем не помогут. Отец Саши тоже остался дома, у него была такая работа, которую было трудно оставить.
Степана Петровича я пригласил к себе. Мы сразу поладили. Когда я был на работе, он сменял меня рядом с Сашей. Мы не оставляли ее практически ни на минуту.
И вот, в один из серых и безликих дней, случилось чудо. Саша открыла глаза. Сначала робко и неуверенно, словно боялась поверить в реальность происходящего, а потом твердо и осознанно. В ее глазах, уставших и измученных, я увидел искру жизни, ту самую, которую я так боялся потерять. "Жива", – прошептал я, словно молитву, и слезы радости хлынули из моих глаз, как бурный поток, смывая все горе и отчаяние последних дней.