Глава 29. Женя. Спустя год...
Я почти закончил дом. Дом, ставший осязаемым эхом моего обещания, данного Саше, – клятвы, которую я высекал в каждом бревне. Осень уже заглядывала в окна, а я так отчаянно стремился завершить стройку до того, как лето окончательно уступит свои права. Саша не покидала мой разум, словно заноза, впившаяся под самое сердце. Я искал её, как путник в пустыне ищет воду, – с исступлением, граничащим с безумием. Обрывал телефоны телеканалов, рыскал по социальным сетям, ночевал у её подъезда, пока не узнал, что она продала квартиру… Эта новость нанесла удар под дых. Как она могла просто раствориться в воздухе? Молодые соседки одаривали меня сочувственными взглядами, но я был слеп и глух ко всему, кроме Саши. На крыльце я поставил качели – хрупкий осколок её детской мечты. Я берёг её мечты, как реликвии, как священные письмена, боясь, что с окончанием стройки оборвется последняя нить, связывающая меня с жизнью. Знакомый голос из прошлого вырвал меня из оцепенения. Я обернулся, на меня смотрел Степан Петрович. Время оставило на нём свои неизгладимые отметины – лицо избороздили морщины, словно высохшее русло реки, волосы выбелила беспощадная седина. В глазах деда плескалось море боли, и эта боль насквозь пронзила меня ледяным ужасом. «Что-то с Сашей!» – эта мысль ударила, как обухом по голове. Страх сковал тело, словно цепями, не давая пошевелиться.
– Предложишь чай? Холодно становится, – проговорил дед, и голос его дрожал, словно осенний лист на ветру. Он шагнул навстречу, заключая меня в объятия. Я обнял его крепко в ответ, словно ища спасения, не веря своим глазам. Мы вошли в дом. Я поставил чайник, и свист кипящей воды казался похоронным звоном. Минуты тянулись, как бесконечная пытка.
– Саша мне не простит, возможно, за то, что я делаю. Но мне кажется, что я поступаю правильно…
И тогда он рассказал мне всё. И грянул гром. Правда обрушилась на меня, сокрушая, как цунами, сметая все на своём пути. Ярость смешалась со смятением и первобытным страхом. Неужели она страдала из-за меня? Почему она решила всё за нас двоих? Почему мой Ветерок приняла такое решение? Да я бы горы свернул ради неё!
– Я дам тебе её адрес. Теперь я твердо думаю, что только ты сможешь поставить её на ноги. Но Женя… если ты не уверен, что выдержишь…
Я не дал ему договорить:
– Я и тогда не бросил бы её, и сейчас не брошу.
Пока я собирался в дорогу, Степан Петрович рассказал мне о Романе. Кровь закипела, как лава в жерле вулкана, кулаки сжались до боли. Невыносимо было слышать, что рядом с ней кто-то другой. И пусть дед уверял, что между ними ничего нет, что парень безответно влюблен, мне он уже был ненавистен. Но вместе с тем, я был благодарен ему за то, что она не была одна в своём горе.
Самолет взмыл в небо, унося меня к ней на крыльях надежды. Каждая минута полета казалась вечностью, а облака за окном – белыми призраками прошлого, безмолвно наблюдающими за мной. Я летел к ней, к своей звезде. Её образ стоял перед глазами, манил и терзал одновременно, словно прекрасная, но недостижимая мечта.
Самолет приземлился и город встретил меня прохладным ветром и запахом увядающей осени. Уже опустился поздний вечер. Такси неслось по улицам, словно конь, рвущийся в бой. В голове всплыл наш последний день, день, когда она ушла, не прощаясь, её письмо, полное боли и отчаяния, словно крик души, затерянный в бездне. Неужели я смогу все исправить?
Такси остановилось.
Решительно вышел из машины, словно солдат, идущий в атаку. Я замер у небольшой калитки. За невысоким кирпичным забором я увидел дом. Со стороны он был небольшой, но очень ладный, аккуратный, как и Саша. На двери калитки я увидел звонок, не думая нажал и стал ждать. Время мучительно растянулось. Я нажал ещё раз. В груди защемило от невыносимой тревоги. Саша одна, как же она откроет, если не ходит? Надо ждать. Но и через 10 минут никто не вышел, и ещё через 10 минут… За забором не было никаких признаков жизни. Саши не было дома.
Я вспомнил, Степан Петрович говорил, что вечерами она уезжает на набережную. Что она подолгу может смотреть на море. Перекинув дорожную сумку через плечо, я зашагал в сторону моря. Я не думал, что ей скажу, мне просто хотелось её увидеть, почувствовать её дыхание, прижаться к ней и больше никогда не отпускать. Я шёл по улице, освещённой дрожащим светом фонарей, мимо огней ресторанов, манящих теплом и уютом… Я всматривался в лица людей, искал среди толпы её, в инвалидном кресле… Этот образ Саши, раненой птицы, совсем не укладывался в голове, сердце сжималось от боли, от жалости, от любви. Будет не просто увидеть её надломленной… Но мы справимся, мы всё преодолеем. Я лишь жалел, что не был с ней всё это время, что позволил ей страдать в одиночестве. «Эх, Сашка, зачем ты так! Нельзя же решать за других!» – я сердился на неё, очень сердился, но любовь к ней была сильнее, она испепеляла всю обиду и гнев.
Море было неспокойное, тёмное, шумело и рычало, словно разъярённый зверь… Ветер обжигал лицо ледяными поцелуями. А я всё шёл вдоль набережной. Постепенно она пустела, людей становилось всё меньше, а ночь всё глубже спускалась на землю, окутывая всё вокруг непроглядной тьмой. Я сел на лавку и закрыл лицо руками. «Где ты, Саша?!» Кулаки сжимались до хруста и боли. А потом я увидел неподалеку пирс, уходящий в море лунной дорожкой, словно приглашая в сказку… И на нём, у самого края, сидела она. В серебряном от лунного света кресле. Словно пришла на концерт, сидела в первом ряду и смотрела в даль, в бесконечность. На голове наушники. Я увидел её и замер, кажется, перестал дышать, откуда-то из живота поднялся ком и застрял в горле, не давая проглотить слёзы. Она сидела такая хрупкая, такая беззащитная, слишком худенькая, похожая на девочку-подростка. Синие джинсы, коричневое короткое пальто, жёлтая шапка и объёмный жёлтый вязаный шарф, словно солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи. Я медленно шёл к ней. Как зачарованный, словно под гипнозом… Мне сложно описать, что творилось у меня в душе. Было ощущение, что больше нет никого на всём свете, что я вижу только её одну, что она – весь мой мир. А потом я остановился. Замер в трёх метрах от неё. Не мог подойти. Ноги словно вросли в асфальт, превратились в каменные изваяния. Я вообще дышу? Что играет в её наушниках, какая музыка ласкает её слух… Что она слышит, о чём думает, о чём мечтает… Я хотел залезть ей под кожу и раствориться там, слиться с ней в одно целое, чтобы больше никогда не потерять…