И в знак протеста против черствого отношения к себе хозяев она старалась за обедом как можно меньше есть.
-- Ксения Дмитриевна, вам подложить еще? -- спрашивали у нее хозяйки, то старая, то молодая.
-- Нет, благодарю вас, не хочется, -- демонстративно отвечала она, расстроенная, готовая расплакаться от голода, от унижения.
-- Вы, может быть, стесняетесь? -- допытывалась Марья Степановна, учуявшая в поведении гостьи что-то неладное. -- Вы, может быть, думаете, что у нас супу не хватит? Супу-то хватит. Жидкого наварили много. А вот второго -- не знаю...
-- Нет. Очень вам благодарна, Марья Степановна. Я уже сыта. И от второго заранее отказываюсь.
-- Ну-ну, это мы посмотрим. Может быть, там еще и хватит...
Когда ели второе, Ксения Дмитриевна, чтобы не молчать, рассказала о своей неожиданной встрече с Гашей.
-- ...Живет своей квартирой. Видно, ни в чем не нуждается. Замужем. И он и она зарабатывают. Очень упрашивала меня поселиться у нее...
При последней ее фразе все пять физиономий обедающих вдруг повернулись к ней. И пять ложек, наполненных кашей, остановились в воздухе, между тарелками и раскрытыми ртами.
-- Ну и чего же вы не воспользовались ее предложением? -- тоном удивления высказала Марья Степановна их общую мысль.
Остальные четверо в знак солидарности с ней мотнули головами.
-- Я непременно к ней зайду, -- произнесла Ксения Дмитриевна. -- Завтра же пойду посмотрю...
-- Чего же там смотреть? -- резко проговорил Валерьян Валерьянович и насмешливо дернул плечами.
-- Поселяйтесь у нее, и больше ничего, -- дополнила слова мужа Людмила Митрофановна, костлявая женщина с маленькой головой и с узким, длинным, бесформенным, как веревка, туловищем.
-- Я поселюсь, но раньше хочу узнать, какая у нее семья, какой муж, -- оправдывалась Ксения Дмитриевна.
-- Не знаете, какой у нее муж? -- злобной усмешкой покривил лицо Валерьян Валерьянович. -- Известно: какой-нибудь коммунист, из рабочих, занимающий хороший пост.
-- Я этого не знаю, коммунист он или нет, -- сказала Ксения Дмитриевна.
-- Коммунист, коммунист, -- убежденно повторяла Людмила Митрофановна.
-- Партийный, партийный, -- настаивала и Марья Степановна. -- Гашка девка ловкая, сообразительная, за беспартийного она не пошла бы.
-- Но вы смотрите не зевайте, поселяйтесь у нее поскорее, пока она не раздумала, -- советовала гостье молодая хозяйка.
-- Помните, что Гаша у вас в большом долгу, -- помогала молодой хозяйке старая. -- Она вам многим обязана. Одних вещей сколько она у вас перетаскала, пока служила у вас горничной.
-- Как? -- с острым наслаждением вскричал Валерьян Валерьянович. -- Воровала?
-- Ну, конечно, -- ответила теща.
-- Вот так пролетариат! -- воскликнул Валерьян Валерьянович. -- Воры!
-- Ну, что она у меня там таскала?.. -- снисходительно пожала плечами Ксения Дмитриевна. -- Разную там мелочь: пудру, духи...
-- А чулки шелковые забыли? -- поправила ее старая хозяйка и перестала есть. -- А панталоны фильдекосовые, голубые, забыли?
На лице Ксении Дмитриевны скользнула тонкая улыбка.
-- Вы даже цвет тех панталон помните, -- сдержанно сказала она. -- Прошло семь лет революции.
-- Тогда и вы хорошо помнили, это вы только теперь забыли! -- съязвила старая хозяйка. -- Я помню, как вы тогда из себя выходили, собирались в сыскное на нее заявлять.
-- Да, это верно, -- не защищалась гостья. -- Но тогда я слишком много придавала значения своим тряпкам, а Гаша получала у меня такое маленькое жалованье...
-- Это не оправдание! -- запрыгал над столом Валерьян Валерьянович. -- Воровка есть воровка!
-- И останется воровкой! -- добавила его жена, извиваясь по стулу веревкой.
-- Во всяком случае, -- твердо заявила Марья Степановна гостье, -- во всяком случае, она должна хотя теперь чем-нибудь вас вознаградить.
-- Она уже вознаградила, -- сделала гостья ударение на слове "уже".
-- Чем?
Все насторожились. И снова пять ложек остановились в воздухе.
-- Тем, что отнеслась ко мне как никто, -- произнесла гостья.
-- Этого мало! Этого мало! -- закричали за столом все. Ксения Дмитриевна вспыхнула.
-- Не буду передавать всего подробно, -- сдерживая себя, заговорила она. -- Только скажу, что она взяла с меня слово, что я завтра же приду к ней ночевать, даже жить.
-- А вот это другое дело, -- сказал Валерьян Валерьянович.
-- Вот это хорошо, -- прибавила его супруга.
-- Конечно, если у нее целая квартира и муж коммунист, то у нее вам будет удобнее всего, -- опять высказала общую мысль Марья Степановна.
И, успокоившись на этом, хозяева остальное время обеда посвятили разговорам о службе, говорили о мизерности платы, жаловались на вечный страх быть "сокращенными"...
-- За что меня понизили на разряд?! -- спрашивал муж.
-- За что меня понизили на два разряда?! -- спрашивала жена.
О том же говорили и за вечерним чаем, заменявшим ужин, и поздним вечером, ложась спать...
На другой день, дав молодым уйти на службу, Ксения Дмитриевна, плохо спавшая ночь, вялая, равнодушная ко всему, поблагодарила Марью Степановну за приют и отправилась в обратный путь.
-- А чемоданчик? -- окликнула ее с крылечка Марья Степановна и с заботливым видом вынесла ей за калитку палисадника желтый, из фанеры, узенький чемоданчик, с какими в Москве ходят в баню. -- Вы уж, дорогая моя, на меня не сердитесь, -- произнесла она озираясь, чтобы не подслушали дети. -- Простите меня, Христа ради, старуху. Я тут не властна. Я сама на их счет живу.
-- Я понимаю, -- мучительно процедила в землю Ксения Дмитриевна, закусив губы.
Они распростились.
Ксения Дмитриевна в ярко-зеленой шляпке куполом, в длинном фиолетовом пальто, с легким желтым чемоданчиком в руке, удаляясь от одиноко расположенной лесной дачки, шла не по тропинке возле стены соснового леса, а прямо по зеленой траве, самой серединой просеки.
Даже издали, даже сзади вид у нее был до чрезвычайности жалкий. Она и шагала как бесприютная, как прогнанная, медленной, виляющей из стороны в сторону походкой, точно шла с завязанными глазами. И желтый фанерный чемоданчик таким ненужным, таким случайным болтался в ее руке, держась как бы на одном ее пальчике, что, казалось, сорвись он и упади на землю, она даже не наклонится, чтобы его поднять...
Марья Степановна долго стояла на крылечке дачи, держалась за дверную ручку, провожала дальнозоркими старушечьими глазами удаляющуюся фигуру несчастливой в браке "Ксенички Беляевой". И невольно начала она думать о судьбе своей дочери Людочки... Валерьян Валерьянович человек издерганный, неуравновешенный, вспыльчивый. Живут они с Людочкой беспокойно, как на горячих угольях. Все чаще возникает у них разговор о разводе. И если он однажды бросит Людочку, то той, быть может, придется так же слоняться с пустым чемоданчиком по Москве и окрестностям, по непонятно очерствевшим близким людям в безрезультатных поисках где обеда, где ночлега...
Марья Степановна достала носовой платок и всплакнула...
Когда минут двадцать спустя дачный поезд, мчавшийся на Москву, тряс и подбрасывал на неровных рельсах Ксению Дмитриевну, она сидела на клейкой вагонной лавочке и думала, что это не поезд подбрасывает и несет ее, а сама судьба. Оторвавшись от мужа, она тем самым оторвалась от почвы, от земли, от жизни, от всего. Жизни у нее сейчас нет. Без корней, без воли, без каких бы то ни было определенных целей, она носится и, вероятно, долго еще будет носиться как пылинка в воздухе.
Что ее ждет?
"...Ни-че-го!.. Ни-че-го!.." -- с железной жестокостью отбивали по железным рельсам железные колеса. "...Ни-че-го!.. Ни-че-го!.."
IV
Гаша занимала квартиру на Сретенке, в громадном пятиэтажном доме коммуны шоферов.