-- Это покудова неизвестно. Тогда объявят. Вам, должно, сделают снисхождение, как ваша местность пострадавшая от суховея.
-- Все-таки, думаешь, сделают?
-- Обязательно.
-- На хорошем слове спасибо.
Старик помолчал, подумал, снова украдкой покосился подозрительным взглядом на Кротова.
-- Ты партейный?
-- Нет.
-- Врешь.
-- Чего мне, дедушка, врать? Вот я с вами встретился, вот я с вами и разойдусь. Зачем же в таком случае врать?
-- Так-то оно так. Только такой хорошей должности, как у тебя, некоммунистам не давают.
Кротов рассмеялся.
-- Чем же у меня хорошая должность? Погонщик скота! Гуртовщик!
-- Все-таки, -- мотнул головой старик и опять искоса окинул всего Кротова изучающим взглядом.
Они минутку помолчали. Шли уже полем, деревня осталась позади.
-- Ну а как там у вас, в Москве, Бога сознают? -- опять стесненно, со страшком заговорил старик.
-- Плохо, дедушка, насчет этого. Слабо.
А-а, стало быть, плохо? Вон оно что. У нас тут тоже похвалиться нечем. Моя дочь накотила детей, думала, выйдут люди, а они подросли и все до одного записались в комсомол. Пес его знает, что будет. А родители твои живы? А сам-то ты как: почитаешь родителев или тоже, по-партейному, служишь бесу, отказываешься от них?
-- Почитаю, дедушка, почитаю.
-- Это хорошо, -- с чувством одобрил старик. -- Старость нужно жалеть. Все состаритесь. А то у нас тут один такой же, как ты, вроде партейный, приехал из города к матери на побывки и не велит ей Богу молиться. Серчает на мать, не велит в церковь ходить. Он где-то работает каким-то начальником над детьми, должность тоже хорошая, вроде как у тебя... И мать, крадучись от сына, молится Богу. Крадучись! Вот чего делают! А ты Богу молишься?
-- Нет.
Старика дернуло.
-- Как? -- нахмурил он брови, совсем белые, как из ваты, на красном здоровом лице.
-- Так, -- пожал плечами Кротов. -- Отбился от церкви.
-- Заблудились люди, -- вздохнул старик и покачал головой. -- Заблудились. Оттого и засуха, и неурожаи, и вот скотина вся пропадает, и люди. А ты думаешь отчего? У нас тут одну девчонку подхватило вихрем. Три дня носило. Поднимало все выше и выше. Как она потом попала обратно домой, девчонка сама не знает... Говорит, была на небе, видела Бога. Кто его знает, врет или нет... Скорей, что нет... Она, хоть ей и четырнадцать лет, догадалась, что делать на небе, стала перед Богом на колени и просит у него урожаю, дождю. А Бог, значит, и говорит: "Последние колодези высушу!" И правда. У нас двенадцать колодезей рыли в ярах, где раньше всегда была вода, а теперь нигде не нашли. Ушла, а куда -- неизвестно.
Кротов слушал старика и сдержанно посмеивался в сторону.
-- Ну вот вы, старый человек, уже прожили жизнь, -- сказал он, когда прощался с картинным стариком, -- вы много видели на своем веку, о многом передумали... Скажите мне, только по правде: как, на ваше мнение, к хорошему все эти новости и перемены?
Опершись двумя руками на посох и принагнувшись величественным корпусом немного вперед, старик, прежде чем ответить, скользнул пытливым взглядом по лицу Кротова.
-- Навряд! -- наконец произнес он. -- Навряд! -- повторил он еще раз, громче и тверже.
-- Почему? -- спросил Кротов, но в этот момент, заметив в крестьянском коноплянике своего гигантского быка, не дожидаясь ответа старика, он изо всех сил рванулся с дороги к тому быку с занесенной над головой длинной дубинкой.
-- Бога забыли! -- ответил ему уже вдогонку старик.
И тотчас же исчез, как видение, в облаках непроницаемой пыли, вдруг с вихревым шумом налетевшей со стороны шагавших гуртов.
7
Шагали день за днем, от зари до зари. В полдень отдыхали, варили чай. Ночевали среди полей, там, где заставала темнота. Тогда же, в потемках, варили на костре обед. Ночами по очереди дежурили вокруг гуртов до утра.
Всем гонщикам приходилось трудно.
Но тяжелей всех было старшему, Кротову. Он, кроме всего прочего, что ни день, то делал какое-нибудь новое, неприятное для себя открытие.
Начать с того, что двое гонщиков, рекомендованных профсоюзом, оказались инвалидами войны и оба сильно хромали. При найме они умышленно скрыли свой порок, а теперь все больше и больше отставали от гуртов, плелись в хвосте, иногда вдвоем, причем один хромал на левую ногу, другой на правую, что вызывало шутливые замечания, острые словечки со стороны других гонщиков. Кротов из сострадания к инвалидам старался поочередно сажать их на повозку, править волами. Другие втихомолку критиковали такое снисхождение.
-- Мы тоже больные, -- говорили они между собой. -- У меня грыжа вон какая, больше головы! А я все равно бегаю за быками, не сижу барином на повозке, такой моды у меня нету...
С третьим гонщиком дело обстояло еще сложнее. Обнаружилось, что он страдал куриной слепотой, ночью не всегда отличал скотину от человека и, будучи очень старательным в работе, не раз исступленно замахивался дубинкой на своего же собрата гонщика, принимая его в потемках за покушающегося па побег быка.
-- А-а-а!..-- злобно заскрежетал он однажды зубами и на Кротова, когда тот, по обыкновению, глубокой ночью проверял на стоянке посты дежурных.-- Куда тебя черти несут? Наззад! -- погнался он с занесенной выше головы дубинкой за своим начальником, в страхе спасающимся от него бегством. -- Я тебе, сукин сын, когда-нибудь рога поотбиваю!
И с крепкой бранью он изо всех сил запустил вдогонку Кротову тяжелую дубинку. Дубинка со свистом пролетела в темноте возле самого уха начальника.
-- Где ты видел у меня рога, дурак ты этакий! -- в испуге кричал из темноты Кротов. -- Калека ты несчастная! Ты уже не в первый раз покушаешься на мою жизнь! Ну, что я теперь должен сделать тебе? Морду набить?
-- Тихон Евсеич! -- искренне сожалел о происшедшем гонщик. -- Я без намерения! Я стараюсь!
-- Так не стараются! -- говорил Кротов. -- Если слепой, надо очки завесть!
Из ночной темноты, с огромными воротниками тулупов, поднятыми выше голов, неслышно собирались на шум и подходили к ним силуэты других дежурных -- узнать, в чем дело.
-- Уж больно темная ночь! -- раздавались из их группы голоса в оправдание провинившегося.-- В такую ночь очень свободно ошибиться. Если бы было хотя месячно. И человека виноватить нельзя, потому что он вроде хотел как лучше.
-- На кой черт мне такое его хотение! -- махал руками Кротов. -- Мне моя жизнь дороже! А если он однажды ночью мне голову снесет своим дрючком? Спасибо вам!
-- Ну что вы, что вы, Тихон Евсеич, уж и "голову снесет"... -- обижался виновник происшествия. -- Вы очень низко ставите меня. Я не такой.
С остальными гонщиками Кротову было меньше хлопот. Но все же дело не обходилось без недоразумений. Например, люди пожилые плохо ладили с молодыми, обвиняли их, что те стараются выезжать на стариках. Будто бы, когда старики бегали по глубоким ярам, лазили на кручу и ловили шалую коровенку или когда старики рыскали по лесной чащобе, искали притаившуюся в кустах скотину, молодые в это время спокойно шествовали ровным шагом рядом с гуртом, притворяясь, что ничего не знают о побеге быка или коровы. Или во время сильного ветра получалось так, что старики, по их словам, всегда оказывались на стороне летящей на них от гурта земляной пыли, а молодежь группировалась на стороне чистого ветерка. И Кротов попробовал было перегонять молодых на места стариков, а стариков на места молодых. Это сразу помогло делу. Но что самое главное -- как выяснилось -- ни один гонщик не знал дороги!..
-- Чего же вы врали Иван Семенычу, что гоняли этим путем скотину не раз и хорошо знаете маршрут?! -- корил их Кротов.
Они оправдывались:
-- А что же, мы должны были пропадать без делов? Помирать голодной смертью с семейством? Вы же сами, Тихон Евсеич, очень хорошо видели, как трудно было заместиться на должность гонщика. А что касается дороги, то ее немудреное дело найти. Жителев надо спрашивать.