Именно на этой основе теория Абсолютного Индивида претерпела своего рода «мутацию» почти в генетическом смысле: со стороны это смещение акцентов могло показаться парадоксальным. Как Абсолютный Индивид — сам себе закон, разорвавший все узы — согласуется с понятием Традиции? В действительности, как я уже говорил, речь шла только о спуске Абсолютного Индивида (а также понятия могущества) с абстрактных и разреженных одиноких высот в конкретику истории. Как правомерно заметил критик английского происхождения Эдмонд Додсворт, Абсолютный Индивид обнаруживался, почти что как воплощение, в том или в тех, кто находился в центре «традиционной» цивилизации, кто был ее осью и абсолютными законодателями: это священные или «божественные» цари, встречавшиеся во всей эпохе древних цивилизаций и не считавшиеся обычными людьми. В них также происходила встреча трансцендентности и имманентности (согласно дальневосточному выражению, это были «настоящие люди» или «трансцендентные люди», «третья власть между Небом и Землей». Меня занимал процесс (или, скорее, прояснение) собственно перехода от «сверхчеловеческого» в смысле крайнего индивидуализма к «нечеловеческому», то есть к уровню высшей безличности, связанному с реальным обладанием трансцендентным достоинством и высшей функцией. То, что было предвосхищено в путаной манере в спорных и эмоциональных фразах «Языческого империализма», теперь прояснилось и получило высшее узаконение. Открылись новые, широкие горизонты, не имеющие ничего общего с философскими спекуляциями.
Прежде чем говорить о частных аспектах моего личного развития понятия Традиции в связи со знакомством с работами других вышеупомянутых писателей, я должен сказать о личности Гвидо де Джорджио. Его имя известно только крайне узкому числу его друзей, и, я полагаю, от его написанных и напечатанных трудов остались только незначительные следы. Он был своего рода посвященным в диком и хаотическом состоянии: он прожил часть жизни среди арабов, был лично знаком с Геноном и заслужил большое уважение последнего. Он обладал исключительной культурой, знал много языков, но его темперамент был нестабильным (с маниакально-депрессивным чередованием, как сказали бы психологи). Он также был подвержен сильным страстным, эмоциональным и лирическим вспышкам, чем напоминал Ницше. Его нетерпимость к современному миру была такой, что он удалился от него: он жил в горах, которые он воспринимал своим естественным окружением, а позже в заброшенном доме священника. У него почти не было денег, он перебивался немногими частными уроками, физически страдая всякий раз, когда был вынужден входить в контакт с цивилизованной городской жизнью. Но его существование не было спокойным и созерцательным: он сам вызывал напряжения, нарушения равновесия, беспорядок всякого рода в своей жизни, даже в личной сфере. Один из его сыновей, воспитанный им согласно идеалам абсолютного действия, погиб как герой на войне в Абиссинии и был награжден золотой медалью за отвагу. Де Джорджио умер в 1959-м году в своих горах. На меня повлияли не его книги, которые он так никогда и не издал, а взволнованные и агрессивные письма, наполненные прозрениями (а также путаницей). Это влияние было связано с его драматизированием и наполнением энергией понятия Традиции, которое у Генона по причине его личного уравнения обладало чересчур формальными и интеллектуальными чертами. К этому добавлялась его тенденция к абсолютизации, которая, естественно, нашла во мне родственную душу. Возможно, его короткие произведения, опубликованные мною (или которые я поручил опубликовать), а также отрывки из его писем, опубликованные против его воли, — это все, что осталось от его наследия. Я контактировал с де Джорджио (мы также пару раз встречались в Альпах) прежде всего в короткий период издания моего журнала «Ла Торре» (La Torre, «Башня»), о котором я расскажу ниже. Однако позже мы довольно отдалились друг от друга из-за его перехода к своего рода ведантизированному христианству.