Идеи этих двух авторов открыли мне новую широкую область, к которой можно было приложить теорию «двух путей»: область мифологии и истории. Здесь было нужно объединить в структурном синтезе подходы Генона, Вирта и собственно Бахофена. Однако я отвергал эволюционистскую схему Бахофена. Швейцарский ученый предполагал прогрессивный переход древнего человечества от стадии изначального промискуитета к деметрической цивилизации Матери и Божественной Госпожи, а позже — постепенное ее преодоление в героически-патриархальной цивилизации, связанной с ураническими и героическими культами. Этот процесс завершился современным обществом (в этом он видел «рождение Запада» в противоположность «Азии»). Я же ощущал необходимость принять динамическую концепцию и превратить эволюционные фазы единого человеческого рода в противоположные влияния, несомые разными народами, влиявшими один на другой. Во-вторых, я считал необходимым оспорить более поздний характер (то есть характер последней «эволюционной стадии») уранически-патриархальной и мужской цивилизации. На самом деле эта цивилизация была всегда, прямо или косвенно, связана с той же изначальной гиперборейской традицией, и о ее более позднем характере можно говорить только в относительном и локальном смысле — в тех случаях, когда эта традиция появилась и утвердилась при помощи миграций на территориях, ранее находившихся под знаком противоположных взглядов на жизнь и на сакральное, характерных для иных народов и духовных влияний. В отношении изначальной традиции я принял концепцию инволюции, свойственную всем источникам, в которых ее почерпнул Генон: в ходе известной нам истории происходит упадок и искажение, одним из главных аспектов которого является расщепление духовной и царской властей, в начале неразделимых.
Здесь начинается дальнейшее развитие моей концепции. Обобщая, можно сказать, что я проинтерпретировал начало инволюции как противостояние немужской духовности (то есть лишенной «царственного» и «центрального» характера) и такой мужественности, которая сохранила свой смысл, но утеряла прямую связь со сферой сакрального и духовного. Первой можно поставить в соответствие «духовенство» в религиозном смысле, в ее основной, набожной форме, характеризуемой отсутствием центральности перед лицом сакрального («лунная» духовность), в то время как вторая (в случае частичного сохранения наследия истоков или его воскрешения) повторяла утверждающий и «центральный» («солнечный», «олимпийский», а также «магический» в особом, вышеописанном смысле) характер изначальной функции. В более широком смысле мне удалось также связать с этими двумя типами оппозицию «созерцание-действие», и можно было говорить о двух различных типах сакральности и инициации: о воинском и царском и о жреческом.
Таким образом, в этой более широкой перспективе я использовал также и морфологию цивилизаций Бахофена. Если в цивилизации уранического и героического характера я указал на выражение изначальной гиперборейской традиции — вернее, ее «царской» ветви, то из противостоящей цивилизации (лунной, хтонической, цивилизации Великой Матери) проистекали искажающие влияния. Промежуточные формы представлялись мне регрессивными стадиями, частично вызванные внешним этническим влияниям — субстратом народов, которые встретили волны североатлантических миграций.
Так, с одной стороны, я перевернул схему Бахофена, а с другой — также изменил классификацию Генона (в чем также проявилась разница наших «личных уравнений»). Действительно, если Генон считал, что появление царской власти и жречества как двух отдельных и даже противоположных полюсов нужно отнести к относительно поздней эпохе, для этой эпохи он полагал законным притязание жречества на верховенство и превосходство (для него связанное с «созерцанием» и «знанием») по отношению к царской власти и воинской касте, кшатриям (которые, согласно Генону, связаны с путем действия). Я, напротив, полагал, что ни один из этих двух полюсов не мог притязать на высшее достоинство по отношению к другому, ибо оба являются продуктами разложения: они оба были в равной степени отдалены от единства истоков. Я также указал, что «царская» ориентация является более достойной основой возможной реинтеграции в это состояние центральности (Абсолютный Индивид), которое, согласно Генону, в высшей степени определяло изначальную функцию. Для указания на реинтеграцию, достижимую «при помощи действия» и исходящую из воинской и мужской квалификации, я использовал термин «героический» в его особом смысле, ссылаясь на Гесиода.