Привыкшие действовать беспрепятственно, эти «фашисты» пришли в ярость, когда стали объектом нашей атаки. Будучи неспособны защитить себя и возразить на уровне идей, они перешли на уровень реальной жизни. Последовала клевета самого низкого пошиба, «рыцарские» споры, иски, личные акты агрессии. Какое-то время мне приходилось ходить по улицам с небольшой свитой телохранителей (составленной из других фашистов, симпатизирующих мне). Когда все это не возымело эффекта, эти господа при помощи своих личных связей мобилизовали партийных «иерархов» — прежде всего тогдашнего секретаря партии Ахилла Стараче. Запретить журнал он не мог, потому что мы не нападали на фашизм сам по себе, дистанцируясь от антифашизма и продвигая настолько правые идеи, что подобные не продвигал никто другой (был арестован только один, третий номер «Ла Торре» — за нападки на то самое настоящее заблуждение, которым была «демографическая кампания»). Из полиции меня уведомили, что продолжать выпускать журнал нежелательно. Но это предупреждение ни к чему меня не обязывало, и так как я к нему не прислушался, в полиции пошли обходным путем, запретив римским типографиям печатать наш журнал. Я обратился с протестом к Арпинати — в то время министру внутренних дел, потому что я публиковался также и в болонском журнале культуры, им основанным. Но, очевидно, сам Арпинати имел приказ свыше: он продемонстрировал мне невозможный климат, создавшийся вокруг «Ла Торре», и сказал, что мы снова обсудим эту тему после того, как все успокоится. Но мне это было уже достаточно: я бросил все и отправился в горы. Журнал забрал у меня пять месяцев жизни. Мы выпустили десять номеров и закрыли журнал 15 июня 1930-го года.
«Иерархов» и полицейских крайне интересовало, кто стоял за «Ла Торре». Они не понимали, что за нами не стояло никого; что эта кампания была начинанием независимых людей, чуждых партии, без какой-либо политической цели, из чистой любви к подлинно правой идее. Однако так все и было.
Этот краткий эпизод продемонстрировал идеалистическую наивность нашей попытки, а также ее слабый практический и тактический смысл, не отличавшийся от издания «Языческого империализма». Чтобы действовать или по меньшей мере иметь свободные руки, нужно было заручиться какой-нибудь поддержкой. Так как никто не потрудился уяснить суть дела, вызванный вышеупомянутой полемикой и запретом «Ла Торре» шум привел на некоторое время к закрытию для меня большей части печати того времени и создал мне реноме антифашиста. Я решил самостоятельно и систематически изложить в одном труде все идеи о Традиции, истории цивилизаций и критике современного мира, которые в «Ла Торре» я был вынужден излагать в более доступной форме и в разных приложениях. Так родилась моя главная работа «Восстание против современного мира». Отойдя от хронологического порядка этой обзорной ретроспективы, уместно будет указать на интересный момент, последовавший за изданием «Ла Торре».
В фашистской среде имелись люди с характером, впавшие в немилость по причине того, что изобличали неблаговидные дела более могущественных и влиятельных фашистских иерархов. Одним из них был Джованни Прециози. У него отобрали неаполитанское издательское объединение «Меццоджорно» (И Mezzogiomo, «Полдень»), и он был вынужден ограничить свою деятельность своим старым воинственным ежемесячным журналом «Вита итальяна» (Vita Italiana, «Итальянская жизнь»). Однако Прециози мало-помалу вновь обрел доверие Муссолини, предоставившего «Вита итальяна» своего рода неприкосновенность: в этом журнале Прециози мог высказываться свободно по отношению к любой фигуре. Его также боялись из-за его таинственного архива, чье содержание, как говорили, содержало компрометирующие материалы на всех известных людей как недавнего прошлого, так и сегодняшнего дня. Оставшийся в своей душе верным — почти что в феодальном смысле — Муссолини, Прециози был свободным, храбрым, лояльным и по-настоящему честным человеком. Немного позже он объединился с Роберто Фариначчи — человеком, занимавшим при фашистском режиме особое положение. Будучи секретарем партии в достаточно критический момент, он также пользовался заметным уважением за свою храбрость и за силу характера, совершенно не намереваясь перенимать угодливое поведение почти всего окружения дуче. Этот человек также впал в немилость из-за того, что выставил в невыгодном свете брата Муссолини, обнародовав информацию о подозрительных занятиях миланского руководителя партии, которому тот покровительствовал. Однако он сохранил влиятельное и автономное положение, и его газета «Реджиме фашиста» (Regime Fascista, «Фашистский режим») считалась самой «ортодоксальной» газетой того времени после «Пополо д’Италия» (II Popolo d’ltalia, «Народ Италии»).