Две последующие главы были посвящены критике англо-индийской теософии — учению Блаватской и Безант (которое Генон называл не теософией — этот термин имел великих предшественников, — а теософизмом, le théosophisme) — и антропософии Штейнера. Они имели главным образом теоретический характер отделения некоторых подлинных традиционных течений от искажений, которые те претерпели в этих сектах, в теориях которых, сверх того, значительно влияние предрассудков, типичных для современной западной и особенно англосаксонской ментальности (эволюционизм, гуманизм, демократия). Возможно, мне следовало быть более строгим в случае антропософии (как считал Генон) и изложить некоторые полезные дополнительные соображения относительно личности ее основателя Рудольфа Штейнера. Парадоксом является то, что Штейнер исходил из справедливого требования «духовной науки», то есть дисциплины, которая прилагала бы к сверхчувственному и техникам для контакта с ним те же принципы опыта, ясности и точности современных естественных наук (те же принципы, что свойственны инициатическому методу в общем). Несмотря на это, в антропософии почти все сводилось к смеси визионерства и псевдоясновидения, фантазиям разного рода, сведенным в педантичную систему. Этот случай мог бы также иллюстрировать опасность некоторых ментальных техник — когда реализуют так называемое «мышление, свободное от чувств» и отвязывают воображение от обычной обусловленности, неизбежно создают «пустоту». И если из-за отсутствия посвящения, естественного достоинства или эффективной связи с адекватной «инициатической цепью» нет подлинной защиты, эту пустоту занимают «автономные комплексы» — психические влияния, производящие как раз указанные визионерские фантасмагории. Усугубляющим обстоятельством является приписывание им абсолютной реальности и подлинности. Уже при помощи личного опыта, полученного в свое время с помощью наркотиков, это для меня было более чем ясно. Такова закулисная сторона большой части штейнеровской антропософии. Кроме того, практикующие «по Штейнеру» подвергаются еще большему риску из-за его странной идеи «индивидуальной инициации» или «инициации Я» в смысле пути, который индивид — причем любой индивид — мог бы пройти один, без поддержки со стороны (и у Штейнера присутствует абсурдное и легкомысленное представление о таком пути как о высшей «современной инициации», совершенно неизвестной в древности и на Востоке и ставшей возможной только с историческим пришествием Христа). Фанатизм антропософов является только отражением этого глубинного падения, этого отсутствия осознания своей одержимости.
В следующей главе я исследовал те случаи мистицизма, в которых экстатический фактор представляет собой нечто разрушительное для сформированной личности (как я уже сказал, в этой своей работе я имел в виду прежде всего ее). При рассмотрении Кришнамурти и его теории абсолютного освобождения, обнародованной им после своего освобождения из-под надзора теософов (которые хотели сделать из него «носителя» для проявления нового Мессии) я указал на ее главные опасности в смысле подстрекательства к анархии, к разрушению всякой внутренней формы и закона из-за представления подобных теорий такому человеческому типу, который, как современный западный человек, чересчур склонен принимать за свободу уход от действительности и нетерпимость к любой дисциплине. К тому же у Кришнамурти хватало отсылок к двусмысленной мистике освобождения «Жизни» (в противоположность освобождению от жизни) — почти что как в иррационализме Бергсона, Клагеса и многих других детей своего времени. Это дало мне повод указать на особенности Традиции, совершенно ускользнувшие от Кришнамурти, который начал с того, что не понял и выбросил за борт собственную индийскую традицию, пригласив людей Запада сделать то же самое. В предисловии ко второму изданию книги, вышедшему в 1949-м году, вновь в Laterza, я подчеркнул следующие вещи: «1) не нужно принимать за преодоление традиции простое нахождение за ее пределами, что является случаем индивидуалистов, «критичных умов» и современных свободных мыслителей; 2) нужно признавать в некоторых условиях жесткий предел, а в некоторых других — предел, который, напротив, может выполнять защитную функцию, 3) максимальная опасность отклонений и непонимания возникает тогда, когда «больше-чем-человеческое» прилагают к обычному индивиду и прежде всего к современному индивиду — за что мы не несем никакой ответственности». Здесь можно также процитировать поговорку: «Истина подобна отточенному клинку: она ранит, если ее не держат в ножнах».