Глава из «Маски» под названием «Возвращение к католицизму» может удивить некоторых читателей, потому что в ней впервые в моих текстах встречаются некоторая положительная оценка католицизма. В сегодняшнем возвращении к католицизму я выделил две формы. Первая свойственна неудачникам — тем, кто после пустого интеллектуализма, после бесплодного следования некоему пути, после печальных разочарований приблизились к католицизму, привлеченные его образом цельной и непреходящей системы. В таких случаях, как я писал, все «сводится к чистому чувству и потребности избавиться от бремени, уже ставшего непосильным, найти наконец авторитет, данную форму, устраняющую поиск, неуверенность, глубинную неудовлетворенность». Таким образом, в этих случаях объективное содержание и внутренняя ценность католической доктрины являлись лишь второстепенным вопросом. Если бы другая традиция являла те же признаки стабильности и авторитета с аналогичным комплексом таинств, она бы так же хорошо послужила этой цели. Естественно, «возвращение» такого типа меня мало интересовало. Оно имело регрессивный и эскапистский характер.
Однако я рассмотрел и противоположную возможность, опираясь главным образом на некоторые тезисы Рене Генона. Генон исходил из идеи внутреннего, трансцендентного единства великих позитивных религий, которые он интерпретировал как различные адаптации одного-единственного учения о сверхъестественном, обусловленные специфическим характером конкретных народов, областей и исторических периодов. В этом отношении нужно различать экзотеризм и эзотеризм. Экзотеризмом является все то, что имеет характер специфической принадлежности к одной традиции в ее конкретике, то есть обращается к массе. Эзотеризм, напротив, относится к внутреннему измерению, в котором данная традиция сообщается с Традицией в единственном числе на уровне, превышающем уровень простой набожности — то есть на интеллектуальном и метафизическом уровне. Поэтому на таком уровне становится возможным увидеть сущностное тождество символов, ритуалов и опыта в традициях, весьма разных в «экзотерическом» смысле. Масштаб различий может быть установлен только на основе меры, в которой такое тождество более или менее воспринимается.
Новым в моей книге была способность признать это «традиционное» измерение в католицизме. Я не мог, однако, не сделать также некоторые определенные оговорки. Прежде всего, здесь нужно было различать изначальное христианство и католицизм, признавая меньшую ценность за первым по сравнению со вторым. Я продолжил говорить о христианстве самом по себе в других своих книгах, в том числе «Восстании», указав на его отрицательные и проблематичные аспекты, особенно в исторической перспективе, то есть учитывая тот факт, что оно представляло собой противоположность классически-римскому миру и его воззрениям на жизнь. С другой стороны, я признавал за изначальным христианством ценность возможного отчаянного и трагического пути спасения, говоря как о человеке из массы обездоленных и людей без традиции, к которым поначалу обращалась христианская проповедь, так и, в общем, об особом типе человека. «Альтернатива вечного спасения или вечной гибели, выбранная однажды для всех на этой земле, вместе с чувствами, вызванные впечатляющими изображениями потустороннего мира и идеей неминуемого прихода Вселенского Судии… были способом вызвать в некоторых натурах крайнее напряжение, которое при соединении с некоторой чувствительностью к сверхъестественному могло принести плоды»: если не при жизни, то в момент смерти или в посмертном состоянии.