Мимоходом можно упомянуть, что в 30-е годы я провел некоторые личные исследования, проведя небольшое время инкогнито в монастырях тех орденов, которые считаются главными представителями аскетико-созерцатсльной католической традиции — у цистернианцев в их главной обители, у кармелитов и бенедиктинцев старого устава. Я вел жизнь монаха и общался с patres, отвечающими за духовное воспитание новичков. Я также собирал информацию в Австрии у цистерцианцев из Хайлигенкройца. В итоге я не нашел почти ничего из высших интеллектуальных форм созерцательной традиции. Основой был гипертрофированный литургически-набожный элемент. «Психическая» атмосфера этих монастырей показалась мне далекой от той, что необходима для тайной, индивидуальной работы по реализации метафизического содержания в католической перспективе. Об уровне официального сегодняшнего католицизма — барочном, моралистическом, социализированном и политизированном, в плохом смысле патерналистическом, гнушающимся «пережитками средневековья» — излишне и говорить.
Возвращаясь к «Маске и лицу», я хочу сказать, что признание «традиционных» аспектов католицизма ограничивалось в книге специфическим уровнем затрагиваемых в ней вопросов (защита личности, «спиритические» опасности, смысл подлинно сверхъестественного); что же касается прочего, то, как я уже сказал, речь шла о рассмотрении на абстрактном, чисто теоретическом уровне. Оставался неразрешенным вопрос об исторической функции католицизма на Западе — как наследника, несмотря ни на что, первоначального христианства, в противостоянии с другим полюсом — полюсом духовности не жречески-созерцательного, а царского и активного характера. Ценные ориентиры в этом отношении были зафиксированы в моей главной работе о морфологии цивилизаций и философии истории, изложенная в которой точка зрения значительно расходилась с точкой зрения Генона.
Следовательно, в «Маске и лице» были представлены критерии ориентации и объективного разделения в неоспиритуалистском лагере. Эта книга должна была также устранить всякую двусмысленность в отношении отстаиваемых мной положений, которые не являлись ни «теософскими», ни «оккультистскими», ни «масонскими» или им подобными. Однако мало что изменилось. Представители профанной культуры не понимали этих критических различий; все то, что находилось далеко от их лагеря и их ежедневной «умной глупости» (удачное выражение Шуона), было как бы погружено в ночь, в которой все коровы черные. С другой стороны, именно эта книга окончательно превратила меня во врага всего лагеря неоспиритуалистов, теософистов, антропософов, спиритистов и им подобных, в отношении которых я не скупился на критику и на чьи ошибки, фальсификации и отклонения я указывал. Они не обладали достаточным интеллектуальным уровнем, чтобы это понять: толкования, основанные на серьезном культурном и критическом аппарате, были для них недоступными и неприятными, так они привыкли к вульгаризации и самой банальной адаптации, необходимых для их сентиментальных запросов или вкуса к необычному и к «оккультному». Правильный путь — держаться вдали как от спиритуалистических отклонений, так и от банальностей и условностей официальной культуры, следуя при этом определенному методу, критериям серьезности информации и объективной критики последней — был для них малообещающим. Именно это ограничивало распространение моих книг на указанные темы. Но именно на этом пути я предпринял попытку выполнить одну задачу — задачу, в выполнении которой у меня было мало предшественников.
«ВОССТАНИЕ ПРОТИВ СОВРЕМЕННОГО МИРА» И МИСТЕРИЯ ГРААЛЯ
В хронологическом порядке сразу же после «Маски» идет, возможно, моя самая важная работа. Это «Восстание против современного мира» (Rivolta contro il mondo modemo) — книга, вышедшая в первом издании в издательстве Hoepli в 1934-м году, а во втором — в издательстве Восса в 1951-м году. Сказать по правде, ее название не соответствует содержанию, потому что это не полемическое сочинение (полемика и «восстание» являются здесь лишь следствием): оно посвящено исследованию морфологии цивилизаций и философии истории. Отправной точкой является разоблачение регрессивного характера современного мира и современной цивилизации; но главным отличием от авторов прошлого и сегодняшнего дня, выражавших аналогичные идеи и иногда призывавших к реакции или реконструкции, является сильное расширение перспективы и указание ориентиров, необходимых для понимания подлинной природы современного мира и всей важности его кризиса: ориентиров, которых недостает у всех более-менее популярных авторов, в последнее время обращавшихся к данной теме, за исключением Генона.