Итак, ходу истории сопутствует очевидный упадок господствующего типа цивилизации, власти и ценностей — переход с высшего на низший кастовый уровень. С закатом систем, опиравшихся на чисто духовную власть («сакральные цивилизации», «божественные короли») во второй фазе власть переходит в руки воинской аристократии. Таков период великих монархий, где «божественное право» их повелителей — лишь остаток и отголосок прежнего достоинства властителей. С революцией третьего сословия, с демократией, капитализмом и индустриализацией реальная власть переходит в руки представителей третьей касты — обладателей богатств, и тип цивилизации и господствующие интересы претерпевают соответствующую трансформацию. Наконец, социализм, марксизм и коммунизм предвещают и частично уже реализуют последнюю фазу, приход последней касты, древней касты слуг — в современности это «рабочие» и пролетарии, которые организуются и стремятся к завоеванию власти и всего мира, налагая собственный отпечаток на всякую деятельность и доводя регрессивный процесс до самого конца.
Последняя глава моей книги называется «Период завершается: Россия и Америка». Если учесть, что книга вышла в 1934-м году, а идеи, содержавшиеся в этой главе, были изложены еще раньше — в одном моем докладе, опубликованном позже в журнале «Нуова Антология» (Nuova Antologia, «Новая антология»), то нельзя отрицать их почти что пророческий характер. Я описал коммунистическую Россию и Америку и соответствующие им «цивилизации» как две половины одних клещей, сжимающихся на Европе, чтобы уничтожить последние остатки традиционных форм и ценностей: этому и суждено было произойти. Я подчеркнул выявленные мной соответствия этих двух, казалось бы, противоположных сил, говоря об их совместной разрушительной функции. С другой стороны, было ясно, что конфликт между Америкой и Россией имеет смысл борьбы между существующей цивилизацией третьего сословия (третьей касты) и цивилизацией, соответствующей четвертому сословию и последней фазе. Теория регрессии каст и во многих других своих приложениях явила исключительную ценность для детального изучения смысла истории, выйдя за пределы ее вспомогательных, эпизодических и случайных аспектов. Та же марксистская историография использовала схожую общую схему, хотя и более грубую и невнятную — естественно, инвертируя ее знак: подавая как прогресс и как завоевание человечества то, что реально имело и имеет смысл усиливающегося подрывного действия и отрицания, разрушительного процесса. Но для экзистенциального типа, соответствующего последней касте, чей приход характеризует последнюю эпоху и заключает индийскую «темную эпоху», или «железный век» Гесиода, и не может быть иной «истины», кроме такого перевернутого образа.
Можно легко понять, что, рассматривая таким образом происхождение и реальность современного мира, нельзя с легким сердцем призывать к реакции. Я писал так: «Могут питать надежды на будущее те, кто принимает уже обусловленную точку зрения, свидетельствуя тем самым о той же болезни, против которой они хотят сражаться. Но те, кто твердо принял за ориентир дух и формы, характеризующие всякую нормальную, традиционную цивилизацию, и кто смог увидеть корень зла, знают, что чтобы даже не вернуться, но хотя бы приблизиться к нормальному порядку, необходим титанический труд. Такие люди видят мир иначе». Естественно, здесь мы говорим о проблеме возвращения к традиционности в широком, универсальном смысле — то есть не к традиции как к кладу, хранимому немногими, элитой, неподвластной господствующим в истории силам. Мне казалось, что для реставрации такого рода нельзя было больше полагаться ни на какую определенную основу. Учитывая общий настрой моей книги, в ней отсутствовал положительный ориентир, на который опирались некоторые традиционалисты (в общем смысле) — то есть католицизм. Генон, исходя из той посылки, что Европа обладала традиционным порядком благодаря католической церкви, полагал, что возвращение Европы к традиционному интегральному католицизму (к этому я уже обращался, когда говорил в «Маске» о возвращении к католицизму) могло бы стать единственной основой возрождения Запада, преодоления кризиса современного мира. В этом смысле он направил представителям этой традиции более или менее ясный призыв (впрочем, в переписке со мной Генон признал, что он чувствовал своим долгом сделать такой призыв, заранее зная, что это ни к чему не приведет — и так и произошло).