Что касается немецкого государственного расизма, он был смесью националистической идеологии, в основе своей пангерманистской, и идей биологического сциентизма. В отношении этого последнего был в чем-то прав Троцкий, определивший расизм как зоологический материализм. Он обращался к биологии, евгенике, теории наследственности взятых как они есть, то есть со всеми их сугубо материалистическими предпосылками. Это вело к поддержке односторонней зависимости высшего от низшего, то есть психической и надбиологической части человеческого существа от биологической: к этому добавилась своего рода мистика крови, мало на что влиявшая. Отсюда также произошла ошибочная идея, согласно которой только лишь профилактические биологические меры, то есть меры в области физической расы, могут привести к почти автоматическому восстановлению всех аспектов жизни рода и нации. В общем, во всем этом можно было считать верной ту идею, что главную ценность имеет не государство, общество или цивилизация, взятые абстрактно, а соответствующая «раса» — при условии понимания расы в высшем смысле, то есть как глубинной и первоначальной человеческой сущности. Можно было также признать важность и возможность «борьбы за мировоззрение», соответствующее арийцу и особенно северному арийцу, борьбы за общий пересмотр ценностей, которые стали преобладать в Западном мире. Отрицательным же аспектом представал антисемитский фанатизм, который, к сожалению, для многих стал синонимом расизма.
Я уже много раз имел возможность высказать свою критику материалистического расизма.
На пресс-конференции, состоявшейся в 1936-м году по случае моего выступления в венском Культурбунде, относительно нацистского неоязычества я заявил, что соответствующие теории «побуждают стать католиком даже того, кто склонен объявить себя язычником». Также знаменательно, что Муссолини заметил мой очерк под названием «Раса и культура», вышедший в 1935-м году в журнале «Рассенья Итальяна» (Rassegna Italiana, «Итальянское обозрение»), и выразил свое одобрение. В нем я утверждал превосходство формирующей идеи над простым биологическим и этническим элементом (тот же тезис я отстаивал также на своей странице в «Реджиме Фашиста»). Моя колонка в газете Бальбо «Коррьере Падано» (Corriere Padano, «Поданский вестник») также была замечена в верхах: она имела заглавие «Ответственность за имя арийца», и в ней я также сражался с расовым фетишизмом. Я указывал на неуместность той «арийскости», которая сводится просто к тому, чтобы не быть евреем или цветным: она должна определяться прежде в духовной сфере и влечь за собой четкую ответственность перед лицом себя самого. Я допускал законность некоторых требований расизма. Речь шла о том, чтобы пересмотреть все эти вопросы адекватным образом, на иной основе.
В Германии я пытался оказывать влияние также и в этой сфере. Однако подходящий случай представился в момент «расистского» поворота фашизма, произошедшего в 1938-м году с обнародованием «Расового манифеста». Как и многое другое в том режиме, и этот поворот во многом опирался на искаженные идеи. Считается, что фашизм пассивно следовал за гитлеризмом и что расизм в Италии был исключительно импортным товаром. Определенно, в Италии расизм не имел прецедентов такого рода, в том числе по историческим причинам, и не находил здесь благоприятной почвы. Тем не менее, и в Италии существовали достаточно легитимные внутренние мотивы, определявшие этот поворот. Прежде всего, после создания африканской империи и соответствующих новых контактов с цветными народами требовалось усиление чувства дистанции и осознания собственной расы в общем смысле с целью предотвращения смешения и сохранения необходимого авторитета. Впрочем, такова была линия, которой до вчерашнего дня жестко следовала Англия. Если бы ее поддерживали все белые народы, то был бы невозможен тот мятежный «антиколониальный» взрыв, чьи смертоносные последствия, как месть справедливой Немезиды, испытывает после второй мировой войны сломленная Европа.
Второй причиной была реакция на антифашистскую позицию интернационального еврейства. Эти действия, постепенно усиливавшиеся после того, как Италия приняла сторону Германии, хорошо задокументированы. Следовательно, контрмеры Муссолини были естественными. При этом то, что евреи вынуждены были терпеть в Италии (хотя это не шло ни в какое сравнение с тем, что было в Германии), имело своей причиной ориентацию их собратьев по религии по ту сторону границы. Самой важной была третья причина. Муссолини надеялся, что его «революция» не останется просто политической, что она сможет дойти до создания нового типа итальянца. Он справедливо полагал, что как движение, так и государство, чтобы выжить и утвердиться, нуждаются в соответствующей, весьма иной человеческой субстанции. И он признавал возможности, предполагаемые в этом отношении мифом расы и крови.