Однако этот комический эпизод не был лишен некоторых последствий, которые в климате «освобожденной» Италии внесли свой вклад в создание вокруг моего имени довольно темного ареола. Для тех, кто ограничивался слухами и кто не пытался ничего выяснить насчет отстаиваемых мной идей и моей деятельности, я остался, несмотря на оправдание, связанным с террористами «фашистом». Из-за обычного невежества и тупости правосудия к этому добавилось клеймо «расиста» и бывшего друга нацистов, а также врага католицизма. Этого было больше чем достаточно, чтобы создать вокруг моих работ строгий заговор молчания почти во всей итальянской печати. Но у меня уже была моя личная аудитория, небольшая, но внимательная и верная, достаточная для того, чтобы заставить принять мои книги «неангажированных» издателей. Учитывая природу «интелигенции», господствующей в Италии, я смог вполне обойтись без ее внимания и оценок.
Происхождение моей следующей книги «Люди и руины» (Gli uomini е le rovine), опубликованной в 1953-м году издательством Edizioni dell’Ascia, связано с последней попыткой содействовать формированию фронта подлинно правой идеи. Она была связана с возникновением одной частной тенденции в Итальянском социальном движении, а также с ориентированием вышеуказанных групп молодежи. Мне казалось полезным изложение принципов общего порядка, которые в области государственной доктрины и общих воззрений на жизнь могли бы оказать услугу этому фронту.
Первым лозунгом должен был стать лозунг контрреволюции. Оставив в стороне по практическим соображениям более широкие горизонты «Восстания против современного мира», в «Людях и руинах» в качестве предварительной задачи всем тем, кто еще держался на ногах (посреди руин), я указывал на общий и бескомпромиссный отказ от всех идеологий, происходящих от Французской революции, явившейся началом всех кризисов современной Европы — либеральной революции, подготовившей демократическую; обе они проторили дорогу для социализма и коммунизма. В этом отношении всякий компромисс должен быть отвергнут. Перед лицом растущей дерзости и наглости подрывных сил я призывал называться не иначе как «реакционерами», что требовало интеллектуальной и физической смелости: перед этим обвинением дрожали все политиканы освобожденной Италии, даже если принадлежали к так называемым «партиям порядка».
Естественно, данная реакция не имела ничего общего с тем, что служило удобным предлогом для противников — то есть ничего общего с интересами экономического класса и с капиталистическими правыми. Это должна была быть реакция правой политической и аристократической идеи, которая рассматривает политическое господство, обусловленное богатством, как узурпацию и подрывную деятельность. Контрреволюцию должны были определять не материальные интересы, а принципы. Отвергая прогрессистский социальный миф, нужно было поставить на первый план фундаментальные идеи, в которых нужно было признать неизменную нормативную ценность для всякой политико-социальной организации высшего типа. Я подчеркивал, что в похожем смысле Вико говорил о «естественных законах вечной республики, которые различны во времени и для различных мест».
В качестве конструктивной стороны я указал, что постоянный фундамент всякого подлинного государства лежит «в трансцендентном характере своего принципа, то есть принципа суверенитета, власти и легитимности». В подлинном государстве реализуется проявление высшего порядка, воплощенном во власти. Его неизбежным следствием является ясное отделение политической сферы от той, что я назвал «физической». В силу этого трансцендентного измерения, в силу воплощения высшей идеи и власти «подлинное государство отмежевывается от всякого фактического единства, от всякой формы натуралистического объединения и естественного права, от всякой общности, определяемой социальными или экономическими, биологическими, утилитарными и эвдемоническими факторами». Власть, понимаемая таким образом, также составляет условие стабильности, твердости и единства всякого политико-социального организма.
«Государство не является выражением общества». Общество является — в аристотелевском смысле — «материей», государство же является «формой». Подобные связи существуют — должны существовать — между государством и нацией или народом (demos): первое соответствует мужскому и духовному принципу, вторая — женскому и материальному. И именно поэтому в Древнем Риме «идея государства и imperium — сакральной власти — была связана с символическим мужским культом божеств неба, света, высшего мира, в своей оппозиции темным пространствам Матерей и хтонических божеств» (эти идеи ранее были представлены на конференции, состоявшейся в различных немецких городах, с целью противостоять нацистскому мифу о Volk и Volksgemeinschaft; материалы этой конференции вышли потом на итальянском языке в «Рассенья Итальяна»). «Собственно политическая область определяется воинскими и иерархическими, героическими и идеальными, антигедонистическими ценностями… которые четко отделяют ее от натуралистической и вегетативной области существования; подлинные политические цели являются во многом автономными (не производными), они связаны с интересами и идеалами, отличными от интересов и идеалов мирного существования, чистой экономики, физического благополучия; они отсылают к высшему измерению жизни и к отдельной области достоинства». Поэтому «высшее и реальное узаконение всякого политического порядка, и, следовательно, того же государства, состоит в его анагогической функции: в его культивировании, порождении и поддержке способности индивида действовать и размышлять, жить, бороться и, наконец, умирать исходя из соображений, превосходящих его простую индивидуальность». Анагогический (=ведущий ввысь) принцип был ясно подчеркнут в перспективе противоположной возможности — возможности «нисходящей трансценденции» индивида, проявляющейся в массовом государстве, в коллективизме, в демагогическом безумии.