У него совершенно не было чувства метафизического и трансцендентного измерения, составляющей суть всякой подлинной «культуры». Далее, очевидным искажением является отнесение Шпенглером «культуры» к «жизни», «инстинкту», расе и «материнской» основе, иррациональной и почти что бессознательной сущности и бытию, противопоставленным форме «пробужденного бытия», интеллектуального и «одухотворенного». В этом очевидно губительное влияние современной философии жизни и иррационального. В других случаях, не фокусируясь на области истории (в последний раз, например, совсем недавно, в очерке под заголовком «Символ, миф и иррационалистический уклон» (Il simbolo, il mito е la deviazione irrazionalistica), вышедшем в 1960-м году в немецком журнале «Антей» (Antaios)), я подчеркивал, что идеи этого рода отражают исключительно экзистенциальное разложение, к которому привел процесс вырождения. Erleben, простой пережитый опыт и регрессивное отождествление с жизнью с одной стороны, и абстрактное интеллектуальное знание с другой — «бытие», лишенное интеллектуальной ясности, и интеллектуальная ясность, лишенная бытия, — являются двумя частями предшествующего им высшего единства, непонимание чего делает невозможным истинное понимание центра каждой подлинной «культуры» мира истоков, несовременных цивилизаций. Прояснение этого вопроса мне кажется более чем уместным, поскольку различные современные интерпретации символа и мифа отражают как раз эту иррационалистическую ошибку. Вместе со Шпенглером обманывается и Клагес, продолжающий ту же линию, доходя до смешения с «духом» того, что есть просто Verstand, абстрактный интеллект, «противник жизни и души»: и я уже показал, что Юнг двигался примерно в том же направлении.
Из-за великодушия, а также потому что в предисловии к переводу это было неуместно, я не стал останавливаться на выявлении всех ошибок и неточностей в работе Шпенглера. Их было больше, чем удачных догадок: например, некоторые вещи, которые он говорил о буддизме и даосизме, просто заставляли бледнеть от ужаса. То же самое касалось и стоицизма, и грекоримской цивилизации как простой цивилизации «телесного», и так далее. Особого рассмотрения заслуживала знаменитая шпенглеровская концепция «фаустовского человека», созданная им с целью указать на появление типа человека, в котором нужно видеть выражение нашей нынешней «культуры», одного из ключевых факторов кризиса Запада. (В другом случае я описывал «фаустовский» импульс вместе с импульсом к исследованию и неограниченной экспансии, утвердившиеся во многом одновременно с так называемым Возрождением и гуманизмом, как следствие высвобождения во внешнем, «горизонтальном» направлении того метафизического напряжения, которое в предыдущий период было направлено ввысь, «вертикально»). Но идею Шпенглера о «цезаризме» как главном явлении самой сильной фазы «цивилизации» я полагал верной: когда органичная и качественная цивилизация приходит к своему концу и когда уже возникли массы оторванных от корней индивидов, возникают насильственные формы единства, опирающиеся на лишенную истинного узаконения бесформенную и чисто личную власть «великих личностей» в эпоху «абсолютной политики». Я уже высказывал подобные идеи в критике «тоталитаризма» в «Людях и руинах».