Как только переполох унялся, Шеф спокойно произнес:
— Эта женщина принадлежит мне.
— Она моя жена! — выпалил Альфгар.
«И твоя единокровная сестрица, — добавил про себя Шеф. — Если сказать об этом вслух, ему не поздоровится. Вмешается Церковь, и ее от него отнимут. Но тем самым я признаю верховенство Церкви и над самим собой, и над Армией Пути… И над землей, которая собирается жить по законам Пути… Вот плата, которую старый draugar взимает с меня за уступленные сокровища. В прошлый раз я расстался с глазом. В этот раз я, похоже, лишаюсь сердца».
Словно бы одеревенев, он стоял и смотрел, как слуги оттаскивают Годиву прочь от него, обрекая ее на грех кровосмесительства, на мужа, потчующего ее, без сомнения, задубевшими от крови розгами.
«Человек, желающий стать королем, властелином над людьми, приносит в жертву радости, доступные простым смертным…»
— Если ты готов отступиться от женщины в знак своей доброй воли, — громко и ясно произнес Альфред, — я включу Суффолк в королевство своего брата, но тебя, Шеф Сигвардссон, признаю ольдерменом Норфолка! Итак, что же ты мне ответишь?
— На ольдермена не соглашайся, — неожиданно встрял Бранд. — Требуй себе нашего титула. Титула ярла.
Часть третья
Глава 1
Сидя за простым, грубо сколоченным столом на трех ножках, Шеф всматривался в лица жалобщиков. Одетый по старинке в тканную из конопляных нитей рубаху, шерстяные шаровары и не имея при себе ни малейших знаков, свидетельствующих о его новом положении, в изгибе левой руки он поместил скипетр, а точнее, оселок, испещренный резными ликами, что изъял он из королевской усыпальницы. По одному из них, бородатому и свирепому, Шеф задумчиво постукивал сейчас большим пальцем.
— …и порешили мы представить это дело на суд короля Эдмунда в Норидже. А рассудил он нас в своих спальных покоях, — он только успел с охоты вернуться, и стольник помогал ему умыть лицо, помню это как сейчас, да вырвет мне Бог глаза, если я теперь солгал; и повелел он, чтобы вся земля отошла ко мне на десять лет, а потом бы была возвращена…
Говоривший, норфолкский тан средних лет, которому сытое житье порядком оттопырило золоченую перевязь на брюхе, на миг смутился собственного упоминания Бога: не пошло бы оно во вред на суде, отправляемом по законам Пути.
— Есть ли свидетели, готовые подтвердить правоту твоих слов? — спросил Шеф.
Тан по имени Леофвин забавно напыжился. По всей видимости, заданный вопрос покоробил танову спесь. Едва ли часто в своей жизни ему в открытую выказывали недоверие.
— Яснее ясного, такие свидетели у меня есть. В тот день в королевские покои множество разного люда набилось. Были там Вульфхан и Витхельм. И королевский тан Эдрик тоже там был. Правда, Эдрика убили язычники… Я хотел сказать, он погиб в сражении, так же как и Вульфхан. А Витхельм скончался, потому что у него были слабые легкие… Но ужель усомнишься в моей правдивости?! — внезапно, не выдержав, вскричал Леофвин и обвел взглядом других присутствующих: стражников, прислугу, истца, других танов, ожидавших своей очереди изложить тяжбу новоявленному ольдермену.
Последний же, прикрыв свой единственный глаз, мысленно находился сейчас на том уютном привале посреди фена, рядом с таном Эдриком. Кажется, это было в другой жизни. А все же до места этого отсюда рукой подать. Итак, он узнал участь тана Эдрика. Что ж, этого следовало ожидать.
Он снова открыл глаз и воззрился теперь на Леофвинова истца.
— Почему же, — мягко выговорил он, — решение короля Эдмунда кажется тебе в этом деле неправым? А может статься, ты отрицаешь, что было его решение таково, каким изложил его нам этот человек?
Истец, другой тан, и возрастом, и прочими качествами под стать ответчику, заметно стушевался под наведенным на него пронизывающим взором. Весь Норфолк знает, что юнец этот — бывший раб, родом из Эмнета. Последний человек, из уст которого мученик-король слышал английскую речь. В дальнейшем — одному Богу известно, каким способом, — ставший во главе языческого войска. Раскопавший сокровища самого Редвальда. Разбивший наголову самого Ивара Бескостного. И столь же непостижимо снискавший дружбу и поддержку могучего Уэссекса! Найдутся ли уста, могущие втолковать ему, тану, каким образом все это свершилось? Да только, собачье он имя носит или нет, взгляд у него вон какой цепкий, так что и врать ему несподручно.