— Обойдусь без вашего елея, — высокомерно молвил он. — Править я могу и без вашей помощи. Ольдермены, ривы, таны, советники, воины будут мне верными подданными. И признают меня своим государем, для них не имеет большого значения, пройду ли я через ваше таинство.
Епископ вперил в храбреца немигающий взор. Затем покачал головой, трясущейся от ледяной ярости.
— О нет! Этому не бывать. Подумай о писцах. Кто станет писать твои высочайшие повеления, грамоты, указы? Кто станет вести учет твоим ссудам? Никто из них не пошевелит и пальцем, если я прикажу им. Ведь во всем твоем королевстве — коль скоро ты стал называть себя королем — ты не сыщешь ни одного мирянина, обученного чтению или письму. И потом — ты и сам не знаешь грамоты! Уж как только твоя набожная, благочестивая матушка не старалась тебя подвигнуть к овладению этой премудростью — все понапрасну!
При напоминании об этом позорном обмане лицо молодого этелинга густо зарделось от стыда и отчаяния. Он заставил этого человека читать ему вслух особенно любимое его матерью английское стихотворение до тех пор, пока не вызубрил его наизусть, чтобы, представ перед ней и водя глазами по открытой странице, ввести ее в столь жестокое заблуждение. Где же теперь эта книга? Забрал какой-то священник. Должно быть, стер те старые письмена, а взамен их нацарапал какое-нибудь поучение из святых отцов.
Голос епископа скрежетал все пронзительнее.
— Итак, юноша, я тебе, выходит, все-таки нужен. И не только потому, что у меня имеется сонм преданных церковнослужителей, знаниями которых я могу позволить тебе воспользоваться. Ибо не один ты имеешь союзников. Ведь ты — не единственный христианский государь в Англии. Есть еще благочестивый Бургред Мерсийский, который остался верен своему долгу. И тот юноша, у которого ты отнял Норфолк, ольдермен Альфгар, как и его достойнейший отец Вульфгар, изувеченный язычниками, также не забывает о своем долге. Скажи-ка, ты не думаешь, что таны твои и ольдермены смогут присягнуть одному из них?
— Таны Уэссекса присягнут только уэссекскому государю!
— Даже если им очень посоветуют этого не делать? Скажем, из Рима?
Слова замерли на устах Альфреда. Презрительный ответ, который он приготовил, мигом вылетел из его головы. Однажды на его памяти уже был случай, когда Уэссекс не повиновался Риму. Было это тогда, когда брат его Этельбад решил жениться на вдове своего отца, что противоречило церковным установлениям. Были сделаны тайные распоряжения, посыпались угрозы. Вскоре Этельбад умер, и никто в точности не знал причины его кончины. Невеста же была возвращена своему отцу, королю франков. А семье запретили похоронить Этельбада в Уинчестере.
Губы епископа растянулись в улыбке. Стрела угодила в незащищенное место.
— Как видишь, государь, выбора у тебя нет… Впрочем, поступки твои могут иметь последствия разве что для тебя. Они лишь засвидетельствуют твою преданность Церкви. Ибо человек, которому ты покровительствуешь, Сноп, сын языческого ярла, англичанин, воспитанный в лоне Церкви, а затем покинувший его, вероотступник, мерзость которого хуже любого язычника, хуже даже Бескостного, — человек этот доживает последние недели. Его враги готовят облаву. Поверь мне на слово! Мои уши слышат то, что не слышат твои… Итак, ты должен порвать с ним. Яви свое смирение перед волей Матери Церкви.
И епископ откинулся на спинку кресла, совсем недавно вышедшего из мастерской резчика, преисполненный уверенности в том, что одержал верх. Наконец он утвердит свое превосходство над этим юнцом. И продлится оно отныне столько, сколько отпущено тому прожить лет.
— Король ты или нет, но находишься ты в нашем Минстере. Стало быть, чтобы выйти отсюда, тебе потребуется наше соизволение. Считай, что оно у тебя есть. Ступай же. И сделай распоряжения, о которых мы условились.
Неожиданно в памяти Альфреда всплыло то самое стихотворение, которое он учил для матери. В нем, в сущности, давались мудрые наставления воинам.
«На ложь отвечай ложью, — говорилось в нем, — пусть враг твой или тот, кто насмеялся над тобой, будет сбит с толку. И, когда твой гнев падет на его голову, он меньше всего будет к этому готов».
«Уж не послала ли этот совет мне матушка?» — подумал Альфред.
— Я буду тебе послушен, — сказал он вслух. — И я должен молить тебя простить мне оплошности юности, а также поблагодарить за разумный совет.