Но никому и в голову не пришло выведывать у Шефа подробности этой истории. Опытному воину и так все было ясно. Но была и другая причина, по которой мерсийским ратникам не хотелось подвергать расспросам калеку и его худосочного дружка: им было страшно. Такая судьба могла постигнуть каждого. Короли и воеводы порой держали при себе искалеченных ветеранов, чтобы внушить всем остальным веру в их великодушие либо же повинуясь родственному чувству. Однако когда страна охвачена войной, благодарность и милосердие становятся обременительной роскошью.
Тем временем слушатели начали расходиться. Ханд вытрусил из мешка содержимое, половину отдал Шефу и уселся рядышком на корточки. Оба уписывали свой завтрак за обе щеки, и аппетит отнюдь не был притворным: в течение двух дней они подбирались все ближе к центру растянувшегося лагеря Бургреда. В день они были в состоянии одолеть до десяти миль, причем Шефа тащил на себе краденый ослик. С наступлением темноты они валились в своих ветхих одеждах прямо на холодную росу.
— Видел ты ее? — пробормотал Шеф.
— Когда она пойдет обратно, я подам ей знак, — ответил Ханд. Больше никто не произнес ни слова. И так было ясно, что это самая уязвимая часть их плана.
Затягивать свое отсутствие бесконечно Годива была не в состоянии. Там, в женской половине, в любую минуту могла поднять тревогу старуха, которой Альфгар поручил шпионить за ней. Если эта потаскуха, напутствовал муж старую каргу, заведет себе хахаля, он ее мигом отправит в Бристоль и сплавит по бросовой цене валлийским вождям на тамошнем невольничьем рынке.
Она вновь шла через кишащий военным людом пустырь перед господскими шатрами. Менестрель и его помощник все еще были на месте. Вот бедняжки! Таких даже валлийцы себе не купят! Сколько же они еще протянут? До зимы, пожалуй, смогут. Только ей самой, кажется, отпущено и того меньше.
Менестрель прикрыл голову подобием капюшона из грязного рубища — моросил дождик, превращая слои пыли в залежи слякоти. А может, он желал таким способом укрыться от жестоких взглядов людей, ибо и голову свою он обхватил ладонями. Когда она поравнялась с побирушками, младший из них вдруг стремительно подался вперед и бросил ей под ноги какой-то предмет. Непроизвольно нагнувшись, она подобрала его.
Это было чистое золото. Золотая арфа, крошечная фибула для детского наряда. Но эта маленькая вещица способна была кормить и того и другого в течение года! Странствующий нищий с подобной драгоценностью — это какая-то нелепость. А к арфе на тонкой веревочке привязан…
Сноп?! Всего несколько связанных колосьев. Но ошибиться невозможно. И если арфа подразумевает менестреля, то сноп…
Обмирая сердцем, она подняла взгляд на калеку. Тот отнял руки от лица, отогнул край повязки и обнаружил живой глаз. Пронзительный взгляд приковал ее к месту. Потом глаз медленно мигнул. Прежде чем снова уронить лицо в ладони, Шеф успел тихо, но достаточно внятно произнести заветную фразу:
— У отхожего места, в полночь.
— Но ведь там всегда стражники, — пролепетала Годива. — И потом, Альфгар…
Ханд выбросил ей под ноги суму, как бы доведенный до отчаяния отказами в подаянии. Распахнув края сумы до отказа, он вдруг сунул в руки Годивы маленький пузырек.
— Капни это в эль, — прошептал он. — Кто сделает глоток, будет спать как убитый.
Годива в страхе отняла руку. Ханд, показывая, что его в очередной раз отпихнули, с убитым видом попятился, а менестрель еще ниже уронил голову: вынести это зрелище было ему не по силам. Пройдя несколько ярдов, Годива увидала ковылявшую ей навстречу старую Польгу, уже готовую морочить ей голову своими упреками. Годива испытывала непреодолимое желание броситься этой ведьме на шею. Она вдруг вновь ощутила себя юной девственницей, шаловливой и беззаботной. Но подол шерстяного платья, коснувшись свежих рубцов на бедрах, натянулся и едва не лишил ее равновесия.
Шеф не думал, что будет спать в такой день. И тем не менее за несколько часов перед похищением его неумолимо потянуло в сон. У него закрывались на ходу глаза. На естественную сонливость это было непохоже. И стоило ему кануть в бездну своей обычной грезы, как он немедленно услышал знакомый голос. Но только не голос неизвестного покровителя: то был голос Одина, повелителя рати, предателя воинов, бога, который принимал жертвы, отправленные на Берег Бессмертия.
— Смотри, будь осторожен, клопик, — сказал голос. — Ты и твой отец вольны действовать, как вам заблагорассудится, да только не забывайте и про мою долю… А как я поступаю с забывчивыми, ты сейчас увидишь.